За просранные полимеры!..

Нет, ну так не годится. Я не смогу терпеть еще два-три года! Это клятвенно достойно отдельной главы. Этот год — ну просто инструкция, как сделать так, чтобы всю твою жизнь просрали за тебя.

Полночь года для меня важнее даже, чем собственный день рождения. Ну что это за мура такая — поздравлять с тем, что от тебя не зависит. Молодец, что пережил. В России, правда, этим могут похвастаться не все. Причем далеко не все.

1 января 2017 я не просто открывал новую страницу своей уже восемнадцатой по счету аженды (это-то как раз от меня зависит). Мы стояли на горе и обнимались. Внизу в огнях утопал Тбилиси в салюте, мы все это транслировали и комментировали в прямом эфире через канал Кима, — и в Новый год я вошел, так сказать, “в цифровом формате”.

–Ну что, каков успех? — спросил я, когда мы в темноте спускались с горы, все так же обнимаясь и целуясь.

–Прикинь, тринадцать просмотров.

–Вааааааааааау. Тринадцать человек! Невероятно!

Через три-четыре дня количество просмотров того видосика подобралось к полумиллиону… А Кимас, похоже, задрал нос: а чо, я терь популярный влохер.

Ну окей, окей, думал я, — а тем временем события “Дельвина” шли на последнем издыхании. Я понимал, что мне опыт квартирников больше ничего не даст. Я, насколько хватало сил, проводил хотя бы по два мероприятия в месяц.

В конце января 2017 мы сидели под нашей уютненькой лампой на кухне в Щукино, я кушал свой супчик, он тоже кушал свой — видимо, от этого он и был насупившийся, — и я тогда набрался сил впервые сформулировать вслух:

–Я понимаю, что вопрос, бросишь ты меня или нет, — вопрос времени. Но у меня адское терпение. Первый шаг придется сделать тебе.

Март уже истаивал своим грязным московским снегом, и мне уже так хотелось скорее весны и радости. Саво и Саша пригласили меня участвовать в конференции “Народовластие”, которую проводили в библиотеке Рудомино. Я на ней выступил — и знакомство со Светой Дорогиной, супер-пупер-мега-профи-библиотекарем и библиографом, решило участь достаточно давно вынашивавшегося проекта.

Внезапно среди всей этой говнохмари мне звонит Ким и просит приехать на встречу в кафешечку на Фрунзенской. Мы пообедали и поехали почему-то на Павелецкий.

–Это мой сюрприз. Мы летим в Сочи.

–Но у меня ничего нет с собой!

–На то он и сюрприз: все, что нужно, я взял для тебя.

“Якин бросил свою кикимору, и мы уезжаем в Гагры.” Ну то есть — в Сочи.

Неужели у нас все налаживается? Я не верил свои глазам, когда сошел с самолета под пальмы.

Но самый классный сюрприз оказался прощальным: он принял решение “уйти, не будучи должным”, и 17 марта 2017 попросту отфрендил меня в Фейсбуке (я тогда заглянул в паспорт, мне было действительно 36, а не 18), убрал меня из своего Инстаграма и перестал отвечать на звонки. Хотя я умолял остановиться. И поговорить.

Я стоял как громом пораженный — минут десять. Написал записку и оставил ему на столе: “Я рад, что решение твое — и только твое. И что только ты за него в ответе.” У него есть коробочка с “реликвиями”, как у главной героини мопассановской “Жизни”. И скорее всего записочка эта отправилась в его глубоко личный и интимный архив.

Я же схватил ближайшую электричку и уехал к родителям. Ехал и понимал — повзрослел. Ведь взрослость — это когда все зависит только от тебя.

Мне было нужно выдохнуть одну ночь. И вернуться за вещами. А собираться  мне долго не пришлось. Всего моего скарба накопилось коробки на четыре. И четыре коробки книг, которые я давно обещал Дэну Абасову.

И у меня такой прекрасный повод — избавиться, наконец, от бумажных пылесборников, оставив в своей библиотеке книг десять-двенадцать.

Что самое удивительное, мой уже пожилой старческий возраст дал о себе знать: я проснулся на следующее утро не в мыслях о том, какой кошмар случился, а с пустой головой: “ты-же-знал-что-это-лишь-дело-времени”.

Тем же вечером я от родаков вернулся в город и поехал к Дэну. Этот гусь тоже только что расстался со своей Ирой, но они — через два дня после разрыва — вместе пошли в кафе, куда затащили и меня.

На следующий день я заказал машину, чтобы вывезти свои коробки. Пришел домой — ну как, “домой”, — в бывший недолго моим дом на Щуке, — и застаю своего бывшего с двумя… ученицами. Сидят прогают. По роже вижу — доволен. Ну прекрасно.

Приехал я не один. С Дэном. Тот тихонечко сел в креслице в спальне. Ким его даже не заметил. Проводив учениц, он продолжил вести себя со мной так, как вел бы в обычной жизни без посторонних глаз:

–Ким, ты можешь мне объяснить, что произошло?

–Я не намерен тебе ничего объяснять, — отрезал он.

–Хорошо. Дэн свидетель этого разговора.

Только тут он замитил, что мы не одни.

Я начал напевать песенки из серии “Прощай, и ничего не обещай”, “Ах, если б снова жизнь начать, тебя однажды потерять”, “Goodbye my Love goodbye, I always will be true”, “The choice was yours and no one else’s” ну и все подобное из приличествующего случаю репертуара.

Хлам я упаковал быстро. Вышел из той квартиры навсегда. Лифт со скарбом с нашего шестого этажа отправился к поджидавшему внизу Дэну, а мне места уже не хватило — я пошел пешком. Но я знал, что мой теперь уже Бывший, скорее всего, подошел к двери и смотрел в глазок, пока я уйду. И я совершил пошлейшую с точки зрения кинематографа вещь: я помахал ему рукой — и, подмигнув, исчез на лестнице за лифтовой шахтой.

Через три секунды я услышал, как изнутри щелкнул засов в бывшей нашей квартире. Больше я Кима не видел.

Когда месяца через два меня спросили, что же произошло между нами, я сказал:

–Не знаю.

–А когда вы с ним последний раз виделись?

–Четыре мальчика тому назад.

У меня начался дикий период гиперактивности. Три года я был загружен в эту “семейную жизнь” по самые уши. Я соскучился по людям. Я соскучился по беготне по городу. Я соскучился по необязательным обнимашкам с любимыми мальчиками и даже парой-тройкой девочек.

Было несколько событий подряд: в Москве мы с Тимом провели “Nox Sovetica”, которую я верстал несколько ночей: это пробежка без комментариев через 75 лет советской истории, чтобы во все мог вникнуть сам зритель — и это событие не состоялось бы без Светы Дорогиной; “Лингвафест” в Минске, историческая конфа в Петербурге.

И тут на моем горизонте появляется Вязьма. Городок, который до этого для меня был не больше, чем просто монетка с городом-героем. Мегаактивная Аня Петухова пригласила участвовать в децентрализирующем фестивале, который организовывала, — и мы с Тимом в начале мая 2017 привезли туда несколько событий. Когда на мою прогулку по Вязьме пришло человек сорок, я понял, что нужные процессы запущены. Но меня стали просить приехать снова. И я за каким-то лешим приезжал туда потом еще два раза — в июне и сентябре 2017. И мне это нравилось.

Однако жить я перебрался ближе к белым ночам. Мне именно там понравилась степиковская студия, и я начал готовиться к съемкам латинской работы. Познакомился лично с нашим видеоредактором Лешей Белозеровым, с которым общение оффлайн началось с приключения.

Я ему написал:

–Леша, отредактируй мне вот это и это.

–Меня арестовали.

12 июня 2017, ага. День России. Аресты тех, кто вышел с российскими флагами и лозунгами “Россия будет свободной”. Россия непременно будет свободной. Леша, главное, чтобы и ты был свободный до 1 июля 2017. Иначе как запускать латинский?

С Пашкой Чикаловым мы пытались, стоя почти всю ночь около здания суда, выцарапать Лешку или ну хоть что-то сделать. Но его упекли на 10 суток. Потом мы бегали закупали продуктовые корзины для передачи ребятам. И я, онервозенный, уехал в Хельсинки.

–Хорошо, что ты сейчас спокойный, — сказала Настя, наливая мне чаю в Мянтюхярью, на их даче, куда они меня утащили купаться в озерах, — но как в это все не верится: такой ад творится всего-то лишь в 400 км отсюда!

Так что нас всех пронесло. Очень хорошо пронесло: и 1 июля 2017 латинский был запущен, а вместе с ним и проект “Видеоскрипта латина”, где на латинском языке я рассказываю о городах.

Закончив съемки и в состоянии легкой тошноты от проведенной работы, я отвалился в Кишинев, где мне друзья Матта Ломаса помогли устроиться и найти все, что нужно для проживания и изучения румынского. И я даже сгонял в Приднестровье.

У вас было в этом году лето, товарисчи масскфичи и питербуршци? А у меня было. Три недели.

Но вернулся жить я все ж таки пока в Питер. Чтобы там доснять второй проект. Ключи от своей первой в жизни хаты (в Нахе) я с маминой помощью таки получил, но пока там голые стены, то да. Питер. Единственная опция. В Москву я вернуться успею.

После съемок французского материала, куда я припахал и Тима, чтобы делать про франузское кино, и Катю Ям, чтобы та мне в Париже отсняла поэзию, меня уже начало тошнить уже не по-детски. Я понял, что Степик пора сворачивать для себя.

И я умотал встречать Рождество и Новый год в Братиславе и Вене.

И вы думаете, за что я пью кофеек сегодня в этот рождественский день в Вене? Ну когда знаю, что 31 декабря 2017 мы должны были бы готовиться к нашему личному мегапразднику — ведь было бы 10 лет нашего знакомства?

Имею ли право я горевать, что меня бросили, хотя я любил — любил до самого последнего момента и даже больше? Имею ли я право спрашивать “За что?”, “Что я сделал не так?”, “Разве ты не понял моей любви?”

Нет, братцы, бо хорошего помаленьку. Мой ресурс счастья выработан. Хотя я знаю, что это была моя иллюзия — ведь меня не любили ни мгновения. И за эти десять лет не нашлось даже и секунды, чтобы я услышал те самые слова.

Которые я, кстати сказать, не слышал ни от кого и никогда. Это я только все лез со своими чувствами.

“Осень жизни, как и осень года, надо благодарно принимать.”

Я отмотал на старушке земле ровно 444 месяца. А дальше — слишком поздно для счастья. Оно было в руках. На него обдрачивались и завидовали. Это не каждый и имел-то хоть раз в своей жизни. Но все просрано. Все разломано и восстановлению не подлежит.

Потому я наливаю себе крепчайшего кофеёчку (венского, настоящего), выбираю скамеечку недалеко от Стефансдома, примощаюсь на солнышке, закрываю глаза и тихо сам себе мурлычу:

–Ну, за просранные полимеры!

 

Максим Скрябин, Петербург — 2017

Ну и традиционно. Мой человек-влюбленность года.

Это Максим Скрябин, поразивший меня в самые мóзги и душý. Познакомились мы ровно тогда, когда был запущен мой латинский. Завязались переписки и общения.

Аналитик данных в Степике, бывший препод ИТМО, фанат образования и проталкивания знаний, — он бесконечно учится и старается делиться знаниями и обучать других.

Когда мы уже встретились на Степиконе-2017, я посмотрел на него, пообщался — и на смену влюбленности пришло уже восхищение.

Лёва: В Петербург и обратно. Часть 3 — 2015/2016

Акция от Северной Пальмиры: «поживи в Петербурге – узнай, почему финские соседи называют ноябрь “marraskuu”: месяц смерти». Какое это прекрасное время, чтобы кинуться с мостика. С красивых и ажурных оград да в романтичную Неву. Помирать – так красиво.

Но у кого есть Дельвин – у того нет времени, чтобы с мостика. В течение ближайших двух лет мы будем принимать события иногда и по два раза в неделю, и уже многие будут в курсе, где собираются теплые чайные обсуждения. Можно сказать: нас поглотила творчески-организаторская рутина.

Так над говнецом Сенной площади засверкало наше псевдоинтеллектуальное логово. Оно особенно ярко собой высветлило весь унылейший мрак построек (которые, кстати, снесут сразу почти после нашего отъезда).

Но главное в Петербурге было то, что так невозможно в Москве и что так взорвало мне мозг. Это когда может раздаться звонок в домофон: «Привет, это я! Прохожу тут – смотрю, окна горят. Можно?» И ни разу от нас не было ответа «Нет, нельзя» – даже когда мы бывали заняты, отправляли на кухню, где народ и тусил, дожидаясь нас.

А я тем временем начинаю все больше увлекаться балтийскими языками. Принимаюсь за латышский и литовский. Ругаюсь и матерюсь, погружаясь в архаично застывший литовский и понимая, как предельно прост и схематичен латышский. В Прибалтику мы уже мотаемся постоянно – но и тут же, в этом же году, и крючок по образцовой Германии, и на велосипедах втроем с Кириллом Сафроновым по Финляндии от Иматры до Лаппеенранты, тут же и гей-прайд – первый в моей жизни – в Хельсинки, который тем был паче разогрет до предела, потому что буквально накануне Верховный Суд США принял решение о том, что равноправный брак должен быть распространен на всю территорию США.

Мы все больше и больше понимаем, что мы – часть того сообщества, той культуры, которая прямо сейчас, в эту самую минуту проходит становление в своих правах. И для меня цивилизованность государства – именно в принятии равноправного брака. Там, где государство санкционирует ограничения, санкционируются ненависть и множимые комплексы, внутренняя вражда и нетерпимость.

А вот ИТИД-твою-мать денег перед увольнением выдать не захотел. И Пашка Чикалов – высокий блондинистый юрист-интеллектуал, выросший на Галерной и вальяжный, немножко аристократ из девятнадцатого века, поставил на стол чашку чая и сказал:

-А давай их засудим?

-Получится?

-Ну… по крайней мере хоть поржем.

От поданной бумажки в суд или нет – но мне треть таки выдали. Больше – шиш. Черт с ними – я промолчу про все остальное. Все и так все знают про вузики, чьи фасады даже не выходят на Неву, а ютятся в синопских подворотнях.

-Капитолина Доремидонтовна! Я же сказала: деньги для Чернореченского в косметичке, в отсеке для помады!

Этот опыт мне поможет в Москве сразу и изначально посмеяться над психолого-православной конторкой, в которую звали преподавать «китайский как третий на уровне второго» (не спрашивайте, не знаю, что это значит).

-Но вы же вьетнамский знаете?

-Знаю немного.

-Значит, и китайский преподадите!

Наш с Дэном артефакт мы презентовали 1 апреля 2015 – на День смеха вышла первая книжечка, дизайнером которой и стал Марк Чернышев, а мама нарисовала иллюстрации. Ким же вдохновил требованием довести дело до конца. Так появился «Стих не стих».

В апреле 2015 внезапно пишет Сашка Ненько: «Леша, ты же испанский знаешь? Полетели со мной в Мадрид, мне нужен помощник – собирать интервью для социологического исследования». Она говорила весьма убедительно (хотя потом, когда разойдется с руководителями, согласится со мной, что – полная профанация). Я согласился – к сильному раздражению Кима: «Ты уже второй сезон белых ночей подряд пропустишь, значит?» Но на выданную стипендию хитроумие Кима и его умение подобрать рейсы позволило купить билеты даже на нас двоих.

Он прилетел ко мне – и у нас начались вечера обжираловок втроем: мы готовили вкуснейшие испанские морские гады и прочую вкуснятину. И в ноябре 2015 история повторится: Сашка погнала меня на вторую волну интервью – а я дурак, что ли, отказываться? В ноябрьское мертвопогодие свалить из Питера? Да за милу-душу. Только денех давайте.

Ким пытался поступить в Вышку, но ничего в первый раз не получилось. Мы как раз прилетели в Сочи, чтобы отдохнуть после рабочего сезона в Петербурге и после его неудачной первой попытки. Его начали телефонно окучивать – давай к нам платно, давай к нам платно. Я взбеленился – из тебя просто хотят достать денег. Окей, остаемся еще на одну зиму – и ты готовишься.

Попытка же Кима познакомить меня с его родителями, к чему меня он готовил почти год, – тоже пришла к трескучей фиаске. Встреча состоялась только с мамой – первая и последняя – и только на пыльных тропинках горного ночного Агоя. Короткая, как белая ночь в Питере. Сюрреалистичная, как «Андалузский пес».

Ким поставил мой первый моноспектакль – «Зал ожидания», который делался как вербатим-спектакль по монологам тех, кто ищет партнеров в приложениях для знакомств. А в Испании под конец 2015 я начал делать еще один документальный роман в реальном времени – «Нежный грешник». И Ким его зарубил, потребовав запечатать и не показывать.

По возвращении из Испании в Питер застала новость: наша хозяйка склеила ласты, пока мы мотались по Испании и Галисии (которая, как и Каталония, не есть Испания). Какое-то время мы думали, что нас сейчас попрут из квартиры новы хозявы, но дочка-наследница оказалась такой мировой (первый раз в истории моих взаимоотношений с хозяйками квартир), что мы продолжили общаться и после (квартиру мы вообще передали нашим новым друзьям-американцам).

Рождество мы встретили с 24 на 25 декабря 2015 в Фессалониках. Потом бродили по мокрой, мрачной, совершенно неновогодней и тоскливой Софии – и 30 декабря 2015 утром из Софии тащились на гнилом поезде в Пловдив. Я ехал в мрачнейших предчувствиях: если как Мордор выглядит предновогодняя столица, то что же в провинциальном Пловдиве?

Нас встретило море огней и уютый городок, похожий на пряничный тортик: тысячи огней, улыбчивые люди, предожидание праздника, вкуснейшие кафешки, умилительнейшая гостиничка в центре: Пловдив будет культурной столицей Европы в 2019…

Мы спускаемся с холодной горочки над Пловдивом – ветер царапает харю. Начинается 2016. Уже в первый день года в двенадцать дня я сижу на пустой верандочке нашей гостинички и веду первое занятие года. Утром второго мы в полупустом самолете из пустынного пловдивского аэропорта возвращаемся в полупустую Москву.

Ким понял, наконец, мою идею того, как я работаю со студентами и какой у меня подход: мне вообще не особо нравится преподавание самого по себе языка – я предпочитаю сразу переходить к литературно-культурно-историческим компонентам.

-Тебе нужно разработать курс под “Степик”.

Тогда я про них услышал впервые. Посмотрел пару примеров их курсов и подумал, что это очень неплохой способ систематизировать все то, что я делаю и знаю. Так к концу 2016 всевидящее око «Степика» меня вычислило и пригласило к сотрудничеству.

Конец зимы, весна и лето 2016 прошли почти полностью в Петербурге. Впервые за три летних сезона, проведенных в Питере, я увидел белые ночи от начала и до конца. Апофеозом стал мамин приезд на «Алые паруса», когда она попростуе прозевала поезд, а у нас уже все было приготовлено к ее приезду. Мы на измене сидели и искали, какими способами доставить пассажирку в СПб. Какими фантастиками, не знаю, но мы нашли билет – и притом недорого.

Почти все лето 2016 мы катались по Ленинградской области на велосипедах в попытках наверстать то, чего уже не будет никогда: раздольной и спокойной жизни в Петербурге.

Ким поступил на биоинформатику и был вторым в списке. (В предшествовавшем году биоинформатики не было вообще.)

Возвращение в Москву было не столь радостным для меня испытанием. Причин тому несколько: первое – я отвык жить в пространствах, несоразмерных человеку, второе – собянинские античеловечные изменения.

Москва, о мой разобщенный город, о «город для транзакций», как его кто-то назовет в одном из интервью. Город, в котором ты общаешься только пока тебе что-то нужно. А как только уходят дела – уходит общение.

Именно потому «Дельвин» в Москве столкнулся со сложностями: во-первых, атомизированность Москвы, во-вторых, обилие событий до такой степени, что конкуренция сводит на нет любые попытки делать новое пространство. Но это вызов, и я его с удовольствием принимаю на наступающие месяцы и даже годы.

Но мы сгоняли в Хорватию, слетали в Италию, где, наконец, я посмотрел на свой профиль интереса – Древний Рим (точнее, его останки), а в октябре 2016 свозил маму в Витебск. Ей так нужно видеть нечто иное, нечто отличное от российского хлама. Сделали пробные съемки на «Степике», и это оказалось непростым занятием.

И вот сейчас сидим и тихонечко жиреем на местных калорийных харчах в божественном Тбилиси, отсыпаемся и ждем курантов – чтобы они возвестили столетие Революции обязательно с характерным акцентом. Не просто «бом-бом», а «слющяй-наливай-вай-вай-бом-бом-бом». Кто-то другой нам наливает цинандали (гурджаани, вазисубани, напареули)…

Хмель горных туманов врывается каждое утро в наше окно – и пусть еще четыре года канули безвозвратно, они не канули просто так. Они канули с оглушительным треском мелочных жизней, которые все равно разрушатся в прах.

 

Приложение. Четыре года – четыре безответности

Когда тебе становится проще – и когда ты знаешь, что уже нечего скрывать, почему не признаваться в любви? Так получалось, что каждый год по моей жизни, почти не обращая на меня никакого внимания, проходило по одному удивительному человеку, которому мне хотелось тогда и хочется сейчас писать танцы, плясать стихи, строить симфонии и рисовать балеты.

И когда у тебя есть тот, кто при любом раскладе – всегда в иной весовой категории, кто же осудит и запретит? А творческая влюбленность не бывает моногамной – моногамной может быть верность своему избранному – и пока гетеросексуальные пары этого не понимают, будут продолжаться скандалы, ревности и разводы.

 

2013

Костинька Правдинька – Петербург

Когда он приходит в любимый дансинг на Думской, у него всегда спрашивают паспорт – в свои двадцать восемь он вызывает сомнения, есть ли ему вообще восемнадцать. Он всегда такой сконцентрированный и сосредоточенный, как будто бы до сих пор решает задачки к своей диссертации.

Я никогда не забуду, что именно он был со мной в первую ночь моего официального «выхода» на 1 сентября 2013 в Москве, когда мы тусили в «Центральной станции». Костичка уже не помнит, как чуть спустя, в декабре 2013, я стоял, смотрел ему в глаза среди снежного кружения Невского и шептал: «Костя, ты, наверное, главное мое открытие уходящего года…»

-Да лаааадно тебе, чего такого во мне…

2014

Пашинька Чикалов – Петербург

Когда я переехал в Петербург, я попытался сделать то же самое, что и делал в Москве: велолекции. Но, как говорят сейчас, у петербуржцев это «не зашло»: не вкуривают петербуржцы в суть велопрогулок. Но зато произошло чудо. На одной из первых (и последних) велопробежек со мной, на ВеЛогике – логика в формате велопрогулки – появился мой блондинистый юрист. Выросший на Галерной, весь и всегда с иголочки – и слова лишнего ни-ни. Жеста лишнего – ни-ни.

Я потерял дар речи – всегда, когда он начинает говорить, у меня ощущение, что я сам разговариваю на каком-то татарско-китайском наречии русского. Пашинька, что ты наделал – зачем ты такой хороший и зачем ты такой холодный? Ах…

Но Пашенька не гнушался нашим логовом – и если его особенно упорно попросить и поуговаривать, то он появляется на событии, как злато-сладко солнышко.

В июне 2016 Ким предложил мне ехать и смотреть вепсский праздник.

-Позови Пашу, я сам не смогу в этот день.

Ехать было одним днем – с утра и до ночи. И Паша аще не раздумывая ни секунды согласился. На вепсском празднике в Винницах Подпорожского района Ленобласти мы распробовали олудь – местный алкоголь (финс. olut – пиво). Хмель сносит с катушек одномоментно – я стоял у прилавочка и, глядя Пашке в глаза, нес какой-то вздор, который по трезвяку бы не сказал.

На обратной дороге автобус остановился на «зеленую стоянку» у какого-то народного столика – и Паша сел рядом. Можно с тобой селфи, Пашка? – Можно. И он разорился на одно объятие меня для селфи.

2015

Игорь-Лео Колчинский – Петербург

-Так, мне надо ваши контакты, – сказал Колчи, обуваясь после первого вечера, где собирались мы все.

-Да, с огромной радостью, – сказал я и дал ему ссылку на свой Фейсбук.

-Так, зафренжу. Колчинский моя фамилия.

Когда все разбежались и рапрощались – я посмотрел недоуменно на Кима:

-Это тот самый Колчинский? Который мелькал среди активистов пару лет назад? Я видел его фамилию в разных репостах по ЛГБТ-вопросам.

-Он самый, похоже.

Недосягаемый и звездный Игорь будет частым гостем у нас – будет много разговоров и споров, он будет вести даже события у нас. И даже больше – в Москве он станет первым петербургским спикером, делающим событие.

-Он из мира красивых людей, – заключили мы. – Да еще и умный. Что редкость. Так что…

Я закрывал глаза и думал об Игоре-Лео, сжимался всем телом – и строки ложились одна к другой сами собой. Строкам соединиться проще, Лео…

2016

Сережинька Сатановский – Петербург

 Одним из вечеров в Дельвине была история русской журналистики и ее разгрома в последние годы. «А давайте пригласим Сережу Сатановского», – предложил Тим Степанов. – «Он журналист “Новой”. Пусть расскажет, как и что сейчас происходит в Петербурге».

Отлично, сказал я. И вот на пороге у нас появляется такой зайчик с планшетиком – малословный, но если уж говорит, то старается по делу и кратко. Хрупкий и умненький. Так, как в тот момент, мое сердце не таяло давно. Я влюбился в Сережу по самые уши – и даже сейчас я чувствую отголоски этой влюбленности – мне даже довелось пару раз с ним погулять по Петербургу.

Он всегда был такой погруженный в себя и немного равнодушный ко всему, что происходит вокруг, не говоря уже о том, что меня он тоже практически и не замечал. Он почти всегда смотрел в свой планшет, потягивал винцо в МаркетПлейсе на Невском, молчал, что-то говорил про свою новую статью, вставал и, уходя к метро, говорил: мне нужно работать.

Он бывал с нами и на последующих событиях у Тима в Колпино – но почти всегда сидел один и тоже молча смотрел на всех – словно не видя никого. Будь моя башка погорячее и побезумнее – я бы тронулся умом и стал бы добиваться. О Сережа, о гарсон фаталь. Но я не стал сильно настаивать и растапливать равнодушный взгляд – пусть Сережа-зайчик меня вдохновляет теперь только в моих придумках и воспоминаниях.

 

Лёва: В Петербург и обратно. Часть 2 — 2014

У меня еще никогда настолько буквально не сбывалась поговорка “как Новый год встретишь”. Причем, сцуко, ровно на три года. Я буду вынужден отсмотреть антиутопную постановку, ожидая хоть каких-то изменений. Оруэлловская поебень мне была неинтересна и неактуальна с августа 2014, когда начались свои проблемы, но изменения не спешили произойти и под конец 2016. Постоянное действование мне на нервы уже надоедало – и разговор закрывать было нужно. К счастью, закрыл. Просто постановкой вопроса о том, что мне бы нужно прежде решить некоторые семейные недоговорочки. Подействовало. Пусть уходит 2016 – оленя бы унес с собой, но это так. За пределами сбычи мечт.

1 января 2014 предопределило очень многое в моей жизни: Ким взял билеты на конец марта 2014 в Одессу с обратным вылетом из Киева.

-Да ладно,– отмахнулся я. – Еще три месяца же. Революция? Вряд ли у них получится добиться чего-то масштабного. Сейчас все поутихнет.

Тогда еще не подозревая разворот событий, в начале января 2014 я улетаю в Узбекистан – и кошмары по-настоящему тоталитарного полицейского общества еще долго мне будут сниться. Я никогда не забуду пустынное ташкентское метро, где ментов больше, чем пассажиров; перекрестки, которые «нельзя снимать»; постоянное шныряние по моему рюкзаку на каждом входе; вопросы про паспорт и регистрацию. Ощущение из столь мерзких, что, видя впоследствии в Москве полицейский шмон по расовому признаку, мне становится стыдно за страну, которая ведет себя чуть лучше, чем Узбекистан. Мало кому было бы приятно вместо наслаждения от ташкентской прогулки постоянно дергаться и вздрагивать, зная, что просто-напросто ты – славянин.

Это было последнее путешествие, которое я планировал и совершил один – и последнее, которое я сделал без оглядки на то, каково ЛГБТ-законодательство в этой стране. Пока ты один – всегда можно замять тему, отшутиться и соврать (как мне приходилось это делать в Узбекистане с парой-тройкой особо настырных, которые «сочувствовали» мне: дескать, «эти-то» у вас чего творят). Но, увы, треть мира теперь нам закрыта. А рисковать жизнью ни за что как-та шота не хоцца.

Уже в Узбекистане, сидя в своей одиночной каморке в Самарканде, я писал Киму: с марта 2014 переезжаю к тебе. В конце концов, я же так мечтал – год хотя бы пожить в Петербурге.

Зимние дни угасали медлительно. Но разгорелись пламенем к началу весны 2014: вся страна была подсажена на истерию, и я, в частности, не мог успокоить родителей, которые попались на оруэлловские экраны. То, что не должно было меня никак интересовать, – Украина, Распилиада, Крым, – все это вошло как ежедневный кошмар в жизнь каждого из нас. Это перестало быть просто фоном для обсуждения. Люди в своем невежестве сорвались с цепи, и в провинцию стало просто страшно ездить.

В ночь на 1 марта 2014 я приземлялся со своими скромными пожитками в Петербурге. Ким встретил меня на Сенной – которая с того момента пройдет красной нитью по всей моей не просто петербургской, но и жизни вообще.

Лечу туда, где нет мусоропроводов,

где львы на страже день и ночь стоят,

где реки оторопью, а не льдами скованы

и где неотличим от Петербурга Ленинград.

Оставалось недели две до нашего отлета в Одессу – с моими родителями творилось что-то невообразимое – объяснить им что бы то ни было не представлялось возможным. Захлебываясь и ничего не слыша, мама требовала отменить поездку на том основании, что «русских убивают на каждом углу». На меня это не действовало – она обрушилась на Кима.

Тот мрачно притащился на кухню к завтраку:

–Мы отменяем полет?

–Нет.

–Если что-то произойдет – особенно как предупреждает меня твоя мама – ты будешь отвечать за все.

–Хорошо.

Я позвонил Андрюшке Мирошниченко: точно все спокойно? – тот разразился веселым смехом: “Приезжайте уже! Только Б-га ради не поддавайтесь массовой истерии.” Светка Пичужкина была более удачливой: она была на Майдане через пару дней после событий и написала в блоге: “Майдан безопаснее, чем ваш собственный туалет.”

Мы бродили по Майдану и Крещатику – и я никогда не забуду слова Кима, которые он мне прошептал:

–Как хорошо, что мы не отменили. Это так отрезвляет… и так прочищает мозги…

–Но до этого еще так долго у нас. Пока толпа станет народом.

–Конечно. Пока не выжрут все ресурсы и запасы.

И Ким стал регулярно смотреть записи киселевских программ, чтобы хоть сколько-то иметь представление о том, что именно скармливают нашим родителям: ведь не имея об этом представления, вообще можно было сойти с ума, пытаясь понять, о чем они говорят. Потому что чтобы обсуждать, что втюхивают с экрана, надо знать, что втюхивают с экрана. Иной реальности там не существует.

К апрелю 2014 истерия после крымнаша достигла такого апогея, что мы сидели и каждый вечер просто ждали, что с цепей спустят собак системы – и начнется еще одна Хрустальная ночь. Здравомыслие и произнесение правды стало экстремизмом. Что-то подобное, однако, не началось в прямом смысле слова; оно началось, признаемся, более тонко и хитро. Система взялась уничтожать по одиночке.

Одну за другой начали закрывать научные организации; началось давление на факультеты, где, в частности, работали и мои друзья; каждый день приходили одна за другой новости о том, что в регионах убили очередного ЛГБТ; были разогнаны почти все независимые СМИ; одиночных активистов начали судить то за неуплату налогов, то за откос от армии, то за хищение средств (один из непосредственных личных друзей был вынужден сбежать в Штаты после того, как выставил в Коврове свою независимую кандидатуру, а после получил судебный иск по «хищению» средств в фирме). К концу 2016 акции устрашения дадут о себе знать: кто может, уже смоется – и из моих знакомых от греха подальше во Вьетнам свалят даже такие неконфликтные и по идее нужные системе Кутыревы, занимающиеся повышением грамотности и продвижением русского языка.

Поправить было уже ничего невозможно. Я был слишком далеко – телевизор с Киселевым слишком близко. Однако уже после того, как отшумел скандал с самолетом над Донецком, все вопросы Крыма и Украины для меня отошли на второй план: на нас с Кимом навалился личный финансовый кризис, связанный с ошибочкой, в результате чего я очень и очень много потерял. К этому финансовому кризису прибавился и начавшийся шмандец в родной экономике – и ото всех потрясений мы оправились только к марту 2015.

Но родители очень и очень медленно утихомиривались, хотя сколько раз я им говорил, что ничего не понимаю в происходящем и не знаю ничего о том, что творится в говноящике, потому как мне важнее было остаться на плаву по деньгам. Это не отрезвляло их. Про какой-то то ли бальцевский, то ли дебальцевский котел они знали больше, чем про евро по восемьдесят в собственном кармане. А меня давно уже волновало именно это. Меня волновало, как мы переживем зиму 2014-2015.

Сразу после переезда в Питер я устроился в одну говноконторку ИТИД (институт епта телевидения и дизайна) — шарага, которая в итоге мне не заплатит денех за мои труды тяжкия – но зато в моем послужном списке есть теперь преподавание журналистики и петербургский вуз(ишко).

Украина станет первой в череде постоянных поездок – а уже в начале июня 2014 меня выкурили на 10 дней в Нижний Новгород. Через несколько дней ко мне приехал Ким: «к мужу в командировку». После – постоянные визиты в Финочку, Прибалтику. Неделя медовых дней в Барселоне. Нудистский гей-пляж в Ситжесе, Венгрия.

А я со своими личными студентами перебираюсь постепенно в Скайп, становясь все больше и больше интернет-жуком: уроков оффлайн все меньше и меньше. А к концу года и вообще они сходят практически на нет.

В конце августа 2014 мы снова на три дня в Хельсинки. И принимаем решение, что – делаем ремонт в нашей уютненькой хатке на Грибоедова и открываем наше событийное пространство.

Все началось с ресторанного дня в августе 2014, когда в рамках городского фестиваля Ким устроил однодневное кафе около нашего Сенного мостика, поставил меня продавцом – и это событие адреналинчиком усилило желание пространство организовать.

Уже приезжают первые каучсерферы, которых потом станет много (я начну поднимать ценз и требования), а 1 октября 2014 мы открываем наш салон – «Дельвин», он же – «Теплица Дельвина». У нас начинается «сепаратистская линия» – очень и очень многие события были посвящены культурам регионов: Галисия, независимость Финляндии, Литва, баски, Крым, Каталония, Косово, Приднестровье…

Но Киму обязательно надо иногда грустить. Надо сделать так, чтобы тоска, им разливаемая, была сильнее, чем разрушающиеся улицы Выборга. Куда мы и отправились отмечать его «день-рождение» в начале ноября 2014. По мне так это было самое лучшее празднование из тех, что я помню.

Парк Мон-репо, где я не решился его не то что поцеловать, а приобнять-то на том камне напротив мортуария, тогда, тихим и пустынным утром 1 июня 2009. Но то был цветущий июнь. А в ноябре 2014 мы разложили наш десертик с термосом на покрытом мхом камне – серые волны катились из-под серых облаков на серые камни, серые стволы и черный песок. И, поверьте, не было ничего лучше, чем горячий чай и пламенный тост в этот момент.

Кризис финансовый лишь только к концу года пообещал нам свет в конце тоннеля, однако, решив, что это вполне может быть и встречный поезд, мы экономно уехали в Петрозаводск.
Как какая-то сказка – среди пустого и унылого предновогоднего города мы находим пустынную свежеоткрывшуюся кафешку, которая работала аж до 22.30. Такое впечатление, что, вернись мы туда спустя неделю, ничего бы и не нашли: и типа портал потустороннести открылся только для нас и только в магический предновогодний вечер.

Огромная Онега по краю Петрозаводска – за два часа до Нового года мы рисуем на снегу какие-то кренделя – вот и вся индустрия петрозаводских развлечений для новогодних туристов. Но и в праздновании Нового года на пустой центральной площади среди трех алкашей и двадцати узбеков было некоторое такое шарманбля, что я даже и силюсь это описать с хоть какой-то долей грусти, а получается – лишь с приятной улыбкой…

Лёва: В Петербург и обратно. Часть 1 — 2013

Ох ты ж муха блядская — отматываю назад свой онлайн-календарь, чтобы не забыть, с чего начать врать и завираться, и вижу, что как-то долго отматывается: со времен текстов “От Секты до Сайгона” прошло не три, а четыре года. Откоптились мои полные тридцать шесть: двенадцать на тридцать шесть есть четыреста тридцать два. Да и хоть бы еще столько же — все равно кончится прахом. Попрошусь в колумбарий на миланском Монументале. Ну пазязя. Во-о-он в ту дырочку под потолочком. Ага, к лампе поближе, чтобы теплее было…

Оглядываясь на четыре улетевших в какую-то неведомую звизду года, который раз ловлю себя на мысли: и снова города, и снова Городской Лев — это Городской Лев. Без мегаполисов он не может. Главным городом всех событий — станет Петербург.

У меня из общения не осталось никого — кроме родителей. Все друзья детства, университета и предыдущих проектов слиняли как-то подозрительно синхронно — и я один-одинешенек в начале 2013, вернувшись в стылую Москву после улыбчивого солнечного Вьетнама, бродил по городу, проклиная себя. Точнее: свою тупость — какого пса вернулся, идиёт?

–Эх, Леша, Леша, — все еще звучал голос Леши Маркова, — был бы ты не один, остался бы во Вьетнаме и на сезон, и на два.

–Это неправда! — возмущался я, понимая, что он прав.

–Правда, правда, — улыбался мой друг.

Мог ли я предугадать тогда, что у меня впереди был самый бурный (пока что — самый бурный, не дай Бог никому и дай Бог каждому, если я могу передать так всю суть противоречивости) в развитии событий год.

…В московское метро спускаться было не айс. А уж мечтать о том, чтобы прислониться, как во вьетнамском автобусе, вон к той барышне с маникюром и айфоном, — который она купила вчера в кредит, так как позавчера стала москвичкой после своего Калозадрищенска, — или вон к тому гражданину с запашком алкаша и шакальим оскалом… Ну это не знаю надо быть каким извращенцем и мазохистом.

Меня начало трясти и жахать. Расколбас был такой силы, что я не замечал проносящихся дней. Но среди всей этой лихорадки в моих мозгах мы все же начали с Кутыревыми мой проект — “От вскрика до образа”, — который каждую пятницу в виде статьи появлялся на их сайте — и по сути я перерабатывал обе неудавшиеся диссертации. Именно этот проект по сути займет меня до самого конца лета 2013 — и я буду жить от одной статьи до другой. Потому что Наталья и Юрий поставили строгое редакторское условие: среда вечер — статья прислана, четверг утро — корректура и замечания, четверг день — правки и утверждение последнего варианта, ночь на пятницу — публикация.

Приехал в гости Дэн Патин. Я с дрожью ждал его приезда, ведь он только-только признался, что вовсе не по девочкам томится и прикалывается, а — о Господи, какой ужас и распущенность! какое падение нравов и греховность! какое преступление против человечества — размножаться-то он как будет? Да и приехал он не один, а с каким-то невнятным мальчиком. Я им отдал спальню, а сам неделю жил в кабинете.

Я смотрел на них — и меня колбасило еще больше: они — пара? такое возможно? мальчик с мальчиком? правильно это или неправильно? Я не понимал — возмущен я или завидую, что рядом со мной никого нет. Ни девочки, ни мальчика. Никого. Просто никого. Только стылая и опостылая Москва, которая, правда, феврально уже начала пробуждаться к весне…

Когда в начале марта 2013 Дэн с тем мальчиком таки расстался, у нас завязалась переписка. Но завязалась она о другом: мы начали прикалываться и писать друг другу всякие лингвистические приколы из серии “яд врагу кладу в рагу”. За этими приколами я не заметил двух вещей: коллекция стала приобретать размеры огромные — и собираться в книжицу. Она и название получит — “Стих не стих”. Но самое главное — мой дружочек невзначай бросил: “А приезжай-ка уже снова в Петербург? Что-то ты давно не был! Заведеньице одно покажу…”

Я не приехал — я прилетел. Единственный раз — чтобы понять, как неудобно.

Но я прилетел с дьявольским планом:

–Дэн, ты можешь мне помочь?

–Что именно?

–Пожалуйста, пригласи Кима в “Миракл” на Миллионной. Ну типа чаю попить. А я буду там.

Шел мягкий, нежный питерский апрель 2013. И я с замиранием сердца ждал, когда Ким появится в кафе.

–Леша, Ким сбежал! — Дэн внесся в кафе, переполошив всех.

Я выскочил — в чем был. Ким прижался в подворотне — такой узнаваемый почерк — сбежать и забиться в какую-нибудь щель или дальний угол.

–Пойдем поговорим же!

Но ничего тогда не вышло — я только спустя шесть месяцев узнаю, почему.

И в “заведеньице” мы с Патиным отправились одни. Это было 14 апреля 2013. Я переступил порог страшного места — меня тянули в самое логово греховодного разврата. Я шагнул к падению и началу конца — меня колотили мысли: “пидором не рождаются; пидором становятся; вот так именно — с “интереса”; сейчас меня растлят, сейчас на меня навалятся гурьбой злые пидоры; они ведь только того и ждут!..”

Я сидел на втором этаже и посасывал кофе всю ночь, глядя, как Дэн зажигает на танцполе. Он обнимался с какими-то парнями, и под утро я, весь в растрепанных чувствах и шоках, выкатился след за ним на Невский.

–Мы сейчас с тобой смотримся, как старший, который снял себе под утро маленького, — резюмировал Дэн.

–Это отвратительно! — было начал я слабо возмущаться.

–Да ладно тебе!..

Я вернулся в Москву — и часто, особенно по ночам, вспоминал, что же со мной произошло на Думской (на Ломоносова на самом деле). Я всего лишь пил кофе же. И смотрел…

Но была пора собираться в Абхазию с Устиновым на 10 дней — и я забыл обо всем, так как Кутыревы требовали статьи наперед, чтобы не беспокоиться на майские. Эти статьи вполне могли оказаться посмертными: 3 мая 2013 можно смело считать моим вторым Днем рождения (если не третьим, после 23 августа 2007 и документа на фамилию).

Я чуть не сорвался в обрыв, пока пытался нащупать брод через абхазскую речушку. Но в итоге случилось что-то еще более непредвиденное: когда с матюками Антошка-архитектор вытащил меня из потока, в котором я удержался лишь потому, что Мирек когда-то показал — а я интуитивно запомнил — поворот со скруткой, на берег вбежал Устинов. Я не успел огрести по полной и от него, потому что он тут же закричал: “Там чувака из воды вытащили. Еле живой. Говорит, двое других, что с ним были, погибли.”

Поход был прерван, и Устинов отправил меня и Антошку-архитектора вести этого выжившего обратно — вверх к перевалу Анчхо — там ночевать в домике пастухов. Парень был в неадеквате — он показывал свои шрамы на руках и гордился тем, что это — зарубки за выигранные бои без правил.

Мы добрались до домика буквально за десять минут до темноты. Темнота в горах падает моментально — и я отвел Антошку за домик — чтобы набрать воды.

–Антон, я не знаю, что от него в аффекте можно ожидать. Но с утра мы идем одни (если он по законам боев без правил нас к утру не прирежет) — а его оставляем здесь ждать вертолет.

Мы спустились с Антошкой к Рице, подняли на уши всю республику (непризнанную, но все же) — и только когда увидели первый вертолет на горизонте, измотанные и без сил спустились с попутками к Гагре, где и заночевали.

Уже поужинав и расслабившись, почти раздевшись в снятой нами комнатушке, мы сидели на кроватях друг напротив друга, — я никогда не забуду свой первый в жизни прямой вопрос. Я смотрел Антошке в глаза в южных майских сумерках:

–Я бы с тобой пообнимался.

–А как же…

–Жена? Так она в Сочах же кукует. Нет?

–Все же нет.

И он отвернулся спать. Нерешительно отказал. Но — отказал. Ну и пусть. Важнее было не бояться сформулировать и спросить.

Наутро спустилась вниз и оставшаяся часть группы. Устинов присоединился к спасателям — ворвался в свою стихию приключений — а мы вернулись в Сочи.

После меня занесло в Беслан и в ту самую школу, которая была превращена в мемориал. Именно тогда я впервые услышал от местного — мы не верим ни в каких террористов. Это потом будут появляться статьи и интервью, за которые у авторов будет немало проблем. А я сел на самолет и прилетел обратно в Москву.

В этом же году я познакомился с Марком Чернышевым, который станет разработчиком моего авторского фирменного стиля для книг. Он же и стал иллюстратором-фотографом для многих из статей “От вскрика”.

Меня шарахало из стороны в сторону — и под исход белых ночей я помчался снова в Петербург. Искать вчерашний день. Или завтрашний? В этот раз меня никто не тащил в заведение — но зато на горизонте появился Костичка. Умный няка-няка с губками-бантиками, сам — постоянный посетитель того самого Бойстера, как его называют сокращенно. “А фто? Ну я гей — только пока фто об этом никто не внает, офобенно на моей кафедре или мои родители.”

Переписка с Патиным приближалась к апогею. В течение всего июля 2013. И, сидя в одиночестве своей преображенской норы, под грозу и грохот ея, — я отправил Дэну письмо. Точнее строчку: “Дэн, я больше не могу. Меня разрывает уже многие месяцы этих переписок с тобой.” — “Что случилось?” — “Дэн, мне нужно было столько времени, чтобы понять, кто я.” — “И?” (Понимаю, что Дэн догадался, что за ответ прилетит от меня). — “Дэн, я тоже гей. Я столько лет скрывался от самого себя…”

Где-то сверкнула молния, шарахнул гром, и поток освежающего ливня хлынул на мой балкон, затапливая даже пол кабинета (нет, именно пол кабинета, а не полкабинета).

Это и был самый громовержный момент года — сказать простую истину о себе и своей самоидентификации. То, что давилось все эти прошедшие тридцать с лишком лет моей жизни. Признаться миру, что 2 плюс 2 это 4, — это тебе не с парашютом прыгнуть.

Я сначала признался только ближайшим друзьям. И — вот удивление — никто не отреагировал негативно, но самое главное было впереди. Мама. Мы уехали на дачу в начале августа 2013. И:

–Знаешь, — была ее первая фраза, — у меня даже руки не похолодели. Когда ты в школе в Димку влюбился — я уже догадывалась, что будет все именно так.

Моя мама — плюс-мильен всем мамам. Дай б-г или кто там — чтобы у всех так проходили каминауты. И в ночь на 1 сентября 2013 — уже у меня в Москве — с тем же Костичкой, приехавшим в гости, мы официально открывали “новый сезон” — в “Центральной станции”. Это и был вечер моего официального, публичного выхода.

Но все не клеилось с проектами или личной жизнью. Москва — город разобщенный. И встретиться с кем-то — последняя возможность из последних. За мной после какой-то встречи заезжает Ичетовкин — и мы едем в Преображенское.

–Да что с тобой? — спрашивает он.

–Олег, мне плохо… — и я сдыхал, глядя на ноябрьскую хмарь.

–Так. Вижу уже, — он начал набирать номер на телефоне, — я сейчас своей скажу, чтобы не ждала. Я ночую у тебя. Потому как ты в таком состоянии, что оставлять тебя вообще нельзя.

Уже дома я, сползая в истерике по косяку, говорил — какое говорил: почти взвизгивал и кричал — Олегу:

–Я не знаю, что происходит, но мне кажется, что как будто бы мой человек — что его уже просто нет на Земле по какой-то причине. И что мы не сможем встретиться…

–Леша, — скажет мне через несколько дней мама, — ты старше: будь чуть помудрее. Напиши Киму сам. Первый. Встретьтесь.

Еще плюс сто-мильенов маме.

Я примчался в начале декабря 2013 в Петербург. На воробьевском в-кафе я ждал его прихода. Но он не появился. Плетусь на обратный поезд — и в каком-то слабослышащем и слабовидящем что бы то ни было вокруг состоянии — я пишу ему. Искренне не ожидая получить ответ.

Наутро из хмельного состояния (без единой капли алкоголя накануне) меня вытащило письмо. Его результатом стал выбор “нейтральной территории”, чтобы “провести переговоры”. И вот — 17 декабря 2013. Вышний Волочёк. Саммит. Нейтральная территория. Ибо Москва — моя, Петербург — его.

Как коровы на льду — мы перлись по забытому Б-гом уголочку — по Вышнему по Волочёчку. Вышний Волочёк — Венеции, твою мать, клочок!

–Боже, Ким, город-то разваливается. Смотри, какие руины. Полезли внутрь — посмотрим.

Короткий северный день уже клонился к закату.

В одной из ниш на этих развалинах я его поцеловал в губы — то самое, что не решился сделать в апреле 2013 на Миллионной. И то самое, чего не хватило тогда, в апреле 2013, чтобы убедить.

–Мы будем Новый год праздновать с родителями. Приезжай?

То ли от холода, то ли от нервозности — тем самым утром 30 декабря 2013 — я ждал его “Сапсан” на пустой платформе. Я стукал ногами по перрону. Зубы в такт отвечали: дыц — дыц — дыц.

–Ну вот я.

Бешеный тринадцатый заканчивался семейно и уютно — но меня все так же не прекращало колотить, когда уже за полночь в нашей комнате погас свет — и я впервые — впервые за всю свою, наверное, жизнь, засыпал, наконец, не один…

А в последний день года в доме у родителей — как это всегда традиция десятков лет — зажглась новогодняя елка…

Latinitas Novissima: 30.09.2016

Moscua

Dies mensis ultima. Nobis res variae sunt. Aperturam crastinam paramus. Non mihi est hodie tempus scribere. Autem non est de quo scribere. Quia laboramus sine otio.

Vae finem Latinitatis Novissimae facere debeo. Ante electionibus agitationem nationalem exspectabam et aliquam reactionem, sed video meam ideam nunc frustram esse.

Idea primaria fuit descriptionem in lingua aeterna agere, ut videamus vitas parvas nostras contra magnis eventibus virorum illustrorum.

Sed hic non est sensus.

Si aliquae spectaculanda et discutanda in societate Rusthenica successerat, reincipiam.

Valete.

Latinitas Novissima: 28.09.2016

Moscua / Chimci

Nos hodie totam diem in Ikea peregimus. Multas res pro domo nostra emere debuimus. Ambo felices sumus multas res emere posse.

Chimci est urbs parva non procul ab Moscua ubi Forum Mega situs est.

Simon Peres praesidens Israëliae est hodie mortuus.

Hodie omnes nuntios de avione malaisinensi discutant. In Hollandia investigationis internationalis effecti demonstrati sunt. Omnia clara ab principio fuerant, quia Russia in quaestione ea sola est affimare se avionem eam non annihilavisse. Facta tamen oppositum demonstrant.

Latinitas Novissima: 26.09.2016

Moscua

Quimmus reverti hodie de Sotiis, et mihi jam faciliter est.

Post quinque diebus DeLouinnum in Moscua aperiemus. Nobis agendae res variae sunt .

In Moscua semper tumultus de expositione photographica est. Nemo vocem suam monstravit ut artem defenderet.

Latinitas Novissima: 25.09.2016

Moscua

In symphonia amicae meae affui. Catherina violoncellam canat. Illa compositores maximos hodie nobis praesentavit. Inter eos fuerant. Semper cum multo igni et multissima passione canat, publicam semper in profunditates musicales trahit.

Hodie clamor magnus in Moscua fuit. Expositionem photographicam eam compresserunt. Sine sanctione officiali. Clarum est. Russia ibi est.

Dies Dominica est semper reposta, mihi tamen bis lenis omnia fuerant. In Stukinio in multa tranquillitate laboro, scribo, omnes res ante inaugurationis diem paro. Amicum vitae meae cras post iter ejus exspecto.