Лёва: В Петербург и обратно. Часть 3 — 2015/2016

Акция от Северной Пальмиры: «поживи в Петербурге – узнай, почему финские соседи называют ноябрь “marraskuu”: месяц смерти». Какое это прекрасное время, чтобы кинуться с мостика. С красивых и ажурных оград да в романтичную Неву. Помирать – так красиво.

Но у кого есть Дельвин – у того нет времени, чтобы с мостика. В течение ближайших двух лет мы будем принимать события иногда и по два раза в неделю, и уже многие будут в курсе, где собираются теплые чайные обсуждения. Можно сказать: нас поглотила творчески-организаторская рутина.

Так над говнецом Сенной площади засверкало наше псевдоинтеллектуальное логово. Оно особенно ярко собой высветлило весь унылейший мрак построек (которые, кстати, снесут сразу почти после нашего отъезда).

Но главное в Петербурге было то, что так невозможно в Москве и что так взорвало мне мозг. Это когда может раздаться звонок в домофон: «Привет, это я! Прохожу тут – смотрю, окна горят. Можно?» И ни разу от нас не было ответа «Нет, нельзя» – даже когда мы бывали заняты, отправляли на кухню, где народ и тусил, дожидаясь нас.

А я тем временем начинаю все больше увлекаться балтийскими языками. Принимаюсь за латышский и литовский. Ругаюсь и матерюсь, погружаясь в архаично застывший литовский и понимая, как предельно прост и схематичен латышский. В Прибалтику мы уже мотаемся постоянно – но и тут же, в этом же году, и крючок по образцовой Германии, и на велосипедах втроем с Кириллом Сафроновым по Финляндии от Иматры до Лаппеенранты, тут же и гей-прайд – первый в моей жизни – в Хельсинки, который тем был паче разогрет до предела, потому что буквально накануне Верховный Суд США принял решение о том, что равноправный брак должен быть распространен на всю территорию США.

Мы все больше и больше понимаем, что мы – часть того сообщества, той культуры, которая прямо сейчас, в эту самую минуту проходит становление в своих правах. И для меня цивилизованность государства – именно в принятии равноправного брака. Там, где государство санкционирует ограничения, санкционируются ненависть и множимые комплексы, внутренняя вражда и нетерпимость.

А вот ИТИД-твою-мать денег перед увольнением выдать не захотел. И Пашка Чикалов – высокий блондинистый юрист-интеллектуал, выросший на Галерной и вальяжный, немножко аристократ из девятнадцатого века, поставил на стол чашку чая и сказал:

-А давай их засудим?

-Получится?

-Ну… по крайней мере хоть поржем.

От поданной бумажки в суд или нет – но мне треть таки выдали. Больше – шиш. Черт с ними – я промолчу про все остальное. Все и так все знают про вузики, чьи фасады даже не выходят на Неву, а ютятся в синопских подворотнях.

-Капитолина Доремидонтовна! Я же сказала: деньги для Чернореченского в косметичке, в отсеке для помады!

Этот опыт мне поможет в Москве сразу и изначально посмеяться над психолого-православной конторкой, в которую звали преподавать «китайский как третий на уровне второго» (не спрашивайте, не знаю, что это значит).

-Но вы же вьетнамский знаете?

-Знаю немного.

-Значит, и китайский преподадите!

Наш с Дэном артефакт мы презентовали 1 апреля 2015 – на День смеха вышла первая книжечка, дизайнером которой и стал Марк Чернышев, а мама нарисовала иллюстрации. Ким же вдохновил требованием довести дело до конца. Так появился «Стих не стих».

В апреле 2015 внезапно пишет Сашка Ненько: «Леша, ты же испанский знаешь? Полетели со мной в Мадрид, мне нужен помощник – собирать интервью для социологического исследования». Она говорила весьма убедительно (хотя потом, когда разойдется с руководителями, согласится со мной, что – полная профанация). Я согласился – к сильному раздражению Кима: «Ты уже второй сезон белых ночей подряд пропустишь, значит?» Но на выданную стипендию хитроумие Кима и его умение подобрать рейсы позволило купить билеты даже на нас двоих.

Он прилетел ко мне – и у нас начались вечера обжираловок втроем: мы готовили вкуснейшие испанские морские гады и прочую вкуснятину. И в ноябре 2015 история повторится: Сашка погнала меня на вторую волну интервью – а я дурак, что ли, отказываться? В ноябрьское мертвопогодие свалить из Питера? Да за милу-душу. Только денех давайте.

Ким пытался поступить в Вышку, но ничего в первый раз не получилось. Мы как раз прилетели в Сочи, чтобы отдохнуть после рабочего сезона в Петербурге и после его неудачной первой попытки. Его начали телефонно окучивать – давай к нам платно, давай к нам платно. Я взбеленился – из тебя просто хотят достать денег. Окей, остаемся еще на одну зиму – и ты готовишься.

Попытка же Кима познакомить меня с его родителями, к чему меня он готовил почти год, – тоже пришла к трескучей фиаске. Встреча состоялась только с мамой – первая и последняя – и только на пыльных тропинках горного ночного Агоя. Короткая, как белая ночь в Питере. Сюрреалистичная, как «Андалузский пес».

Ким поставил мой первый моноспектакль – «Зал ожидания», который делался как вербатим-спектакль по монологам тех, кто ищет партнеров в приложениях для знакомств. А в Испании под конец 2015 я начал делать еще один документальный роман в реальном времени – «Нежный грешник». И Ким его зарубил, потребовав запечатать и не показывать.

По возвращении из Испании в Питер застала новость: наша хозяйка склеила ласты, пока мы мотались по Испании и Галисии (которая, как и Каталония, не есть Испания). Какое-то время мы думали, что нас сейчас попрут из квартиры новы хозявы, но дочка-наследница оказалась такой мировой (первый раз в истории моих взаимоотношений с хозяйками квартир), что мы продолжили общаться и после (квартиру мы вообще передали нашим новым друзьям-американцам).

Рождество мы встретили с 24 на 25 декабря 2015 в Фессалониках. Потом бродили по мокрой, мрачной, совершенно неновогодней и тоскливой Софии – и 30 декабря 2015 утром из Софии тащились на гнилом поезде в Пловдив. Я ехал в мрачнейших предчувствиях: если как Мордор выглядит предновогодняя столица, то что же в провинциальном Пловдиве?

Нас встретило море огней и уютый городок, похожий на пряничный тортик: тысячи огней, улыбчивые люди, предожидание праздника, вкуснейшие кафешки, умилительнейшая гостиничка в центре: Пловдив будет культурной столицей Европы в 2019…

Мы спускаемся с холодной горочки над Пловдивом – ветер царапает харю. Начинается 2016. Уже в первый день года в двенадцать дня я сижу на пустой верандочке нашей гостинички и веду первое занятие года. Утром второго мы в полупустом самолете из пустынного пловдивского аэропорта возвращаемся в полупустую Москву.

Ким понял, наконец, мою идею того, как я работаю со студентами и какой у меня подход: мне вообще не особо нравится преподавание самого по себе языка – я предпочитаю сразу переходить к литературно-культурно-историческим компонентам.

-Тебе нужно разработать курс под “Степик”.

Тогда я про них услышал впервые. Посмотрел пару примеров их курсов и подумал, что это очень неплохой способ систематизировать все то, что я делаю и знаю. Так к концу 2016 всевидящее око «Степика» меня вычислило и пригласило к сотрудничеству.

Конец зимы, весна и лето 2016 прошли почти полностью в Петербурге. Впервые за три летних сезона, проведенных в Питере, я увидел белые ночи от начала и до конца. Апофеозом стал мамин приезд на «Алые паруса», когда она попростуе прозевала поезд, а у нас уже все было приготовлено к ее приезду. Мы на измене сидели и искали, какими способами доставить пассажирку в СПб. Какими фантастиками, не знаю, но мы нашли билет – и притом недорого.

Почти все лето 2016 мы катались по Ленинградской области на велосипедах в попытках наверстать то, чего уже не будет никогда: раздольной и спокойной жизни в Петербурге.

Ким поступил на биоинформатику и был вторым в списке. (В предшествовавшем году биоинформатики не было вообще.)

Возвращение в Москву было не столь радостным для меня испытанием. Причин тому несколько: первое – я отвык жить в пространствах, несоразмерных человеку, второе – собянинские античеловечные изменения.

Москва, о мой разобщенный город, о «город для транзакций», как его кто-то назовет в одном из интервью. Город, в котором ты общаешься только пока тебе что-то нужно. А как только уходят дела – уходит общение.

Именно потому «Дельвин» в Москве столкнулся со сложностями: во-первых, атомизированность Москвы, во-вторых, обилие событий до такой степени, что конкуренция сводит на нет любые попытки делать новое пространство. Но это вызов, и я его с удовольствием принимаю на наступающие месяцы и даже годы.

Но мы сгоняли в Хорватию, слетали в Италию, где, наконец, я посмотрел на свой профиль интереса – Древний Рим (точнее, его останки), а в октябре 2016 свозил маму в Витебск. Ей так нужно видеть нечто иное, нечто отличное от российского хлама. Сделали пробные съемки на «Степике», и это оказалось непростым занятием.

И вот сейчас сидим и тихонечко жиреем на местных калорийных харчах в божественном Тбилиси, отсыпаемся и ждем курантов – чтобы они возвестили столетие Революции обязательно с характерным акцентом. Не просто «бом-бом», а «слющяй-наливай-вай-вай-бом-бом-бом». Кто-то другой нам наливает цинандали (гурджаани, вазисубани, напареули)…

Хмель горных туманов врывается каждое утро в наше окно – и пусть еще четыре года канули безвозвратно, они не канули просто так. Они канули с оглушительным треском мелочных жизней, которые все равно разрушатся в прах.

 

Приложение. Четыре года – четыре безответности

Когда тебе становится проще – и когда ты знаешь, что уже нечего скрывать, почему не признаваться в любви? Так получалось, что каждый год по моей жизни, почти не обращая на меня никакого внимания, проходило по одному удивительному человеку, которому мне хотелось тогда и хочется сейчас писать танцы, плясать стихи, строить симфонии и рисовать балеты.

И когда у тебя есть тот, кто при любом раскладе – всегда в иной весовой категории, кто же осудит и запретит? А творческая влюбленность не бывает моногамной – моногамной может быть верность своему избранному – и пока гетеросексуальные пары этого не понимают, будут продолжаться скандалы, ревности и разводы.

 

2013

Костинька Правдинька – Петербург

Когда он приходит в любимый дансинг на Думской, у него всегда спрашивают паспорт – в свои двадцать восемь он вызывает сомнения, есть ли ему вообще восемнадцать. Он всегда такой сконцентрированный и сосредоточенный, как будто бы до сих пор решает задачки к своей диссертации.

Я никогда не забуду, что именно он был со мной в первую ночь моего официального «выхода» на 1 сентября 2013 в Москве, когда мы тусили в «Центральной станции». Костичка уже не помнит, как чуть спустя, в декабре 2013, я стоял, смотрел ему в глаза среди снежного кружения Невского и шептал: «Костя, ты, наверное, главное мое открытие уходящего года…»

-Да лаааадно тебе, чего такого во мне…

2014

Пашинька Чикалов – Петербург

Когда я переехал в Петербург, я попытался сделать то же самое, что и делал в Москве: велолекции. Но, как говорят сейчас, у петербуржцев это «не зашло»: не вкуривают петербуржцы в суть велопрогулок. Но зато произошло чудо. На одной из первых (и последних) велопробежек со мной, на ВеЛогике – логика в формате велопрогулки – появился мой блондинистый юрист. Выросший на Галерной, весь и всегда с иголочки – и слова лишнего ни-ни. Жеста лишнего – ни-ни.

Я потерял дар речи – всегда, когда он начинает говорить, у меня ощущение, что я сам разговариваю на каком-то татарско-китайском наречии русского. Пашинька, что ты наделал – зачем ты такой хороший и зачем ты такой холодный? Ах…

Но Пашенька не гнушался нашим логовом – и если его особенно упорно попросить и поуговаривать, то он появляется на событии, как злато-сладко солнышко.

В июне 2016 Ким предложил мне ехать и смотреть вепсский праздник.

-Позови Пашу, я сам не смогу в этот день.

Ехать было одним днем – с утра и до ночи. И Паша аще не раздумывая ни секунды согласился. На вепсском празднике в Винницах Подпорожского района Ленобласти мы распробовали олудь – местный алкоголь (финс. olut – пиво). Хмель сносит с катушек одномоментно – я стоял у прилавочка и, глядя Пашке в глаза, нес какой-то вздор, который по трезвяку бы не сказал.

На обратной дороге автобус остановился на «зеленую стоянку» у какого-то народного столика – и Паша сел рядом. Можно с тобой селфи, Пашка? – Можно. И он разорился на одно объятие меня для селфи.

2015

Игорь-Лео Колчинский – Петербург

-Так, мне надо ваши контакты, – сказал Колчи, обуваясь после первого вечера, где собирались мы все.

-Да, с огромной радостью, – сказал я и дал ему ссылку на свой Фейсбук.

-Так, зафренжу. Колчинский моя фамилия.

Когда все разбежались и рапрощались – я посмотрел недоуменно на Кима:

-Это тот самый Колчинский? Который мелькал среди активистов пару лет назад? Я видел его фамилию в разных репостах по ЛГБТ-вопросам.

-Он самый, похоже.

Недосягаемый и звездный Игорь будет частым гостем у нас – будет много разговоров и споров, он будет вести даже события у нас. И даже больше – в Москве он станет первым петербургским спикером, делающим событие.

-Он из мира красивых людей, – заключили мы. – Да еще и умный. Что редкость. Так что…

Я закрывал глаза и думал об Игоре-Лео, сжимался всем телом – и строки ложились одна к другой сами собой. Строкам соединиться проще, Лео…

2016

Сережинька Сатановский – Петербург

 Одним из вечеров в Дельвине была история русской журналистики и ее разгрома в последние годы. «А давайте пригласим Сережу Сатановского», – предложил Тим Степанов. – «Он журналист “Новой”. Пусть расскажет, как и что сейчас происходит в Петербурге».

Отлично, сказал я. И вот на пороге у нас появляется такой зайчик с планшетиком – малословный, но если уж говорит, то старается по делу и кратко. Хрупкий и умненький. Так, как в тот момент, мое сердце не таяло давно. Я влюбился в Сережу по самые уши – и даже сейчас я чувствую отголоски этой влюбленности – мне даже довелось пару раз с ним погулять по Петербургу.

Он всегда был такой погруженный в себя и немного равнодушный ко всему, что происходит вокруг, не говоря уже о том, что меня он тоже практически и не замечал. Он почти всегда смотрел в свой планшет, потягивал винцо в МаркетПлейсе на Невском, молчал, что-то говорил про свою новую статью, вставал и, уходя к метро, говорил: мне нужно работать.

Он бывал с нами и на последующих событиях у Тима в Колпино – но почти всегда сидел один и тоже молча смотрел на всех – словно не видя никого. Будь моя башка погорячее и побезумнее – я бы тронулся умом и стал бы добиваться. О Сережа, о гарсон фаталь. Но я не стал сильно настаивать и растапливать равнодушный взгляд – пусть Сережа-зайчик меня вдохновляет теперь только в моих придумках и воспоминаниях.

 

Лёва: В Петербург и обратно. Часть 2 — 2014

У меня еще никогда настолько буквально не сбывалась поговорка “как Новый год встретишь”. Причем, сцуко, ровно на три года. Я буду вынужден отсмотреть антиутопную постановку, ожидая хоть каких-то изменений. Оруэлловская поебень мне была неинтересна и неактуальна с августа 2014, когда начались свои проблемы, но изменения не спешили произойти и под конец 2016. Постоянное действование мне на нервы уже надоедало – и разговор закрывать было нужно. К счастью, закрыл. Просто постановкой вопроса о том, что мне бы нужно прежде решить некоторые семейные недоговорочки. Подействовало. Пусть уходит 2016 – оленя бы унес с собой, но это так. За пределами сбычи мечт.

1 января 2014 предопределило очень многое в моей жизни: Ким взял билеты на конец марта 2014 в Одессу с обратным вылетом из Киева.

-Да ладно,– отмахнулся я. – Еще три месяца же. Революция? Вряд ли у них получится добиться чего-то масштабного. Сейчас все поутихнет.

Тогда еще не подозревая разворот событий, в начале января 2014 я улетаю в Узбекистан – и кошмары по-настоящему тоталитарного полицейского общества еще долго мне будут сниться. Я никогда не забуду пустынное ташкентское метро, где ментов больше, чем пассажиров; перекрестки, которые «нельзя снимать»; постоянное шныряние по моему рюкзаку на каждом входе; вопросы про паспорт и регистрацию. Ощущение из столь мерзких, что, видя впоследствии в Москве полицейский шмон по расовому признаку, мне становится стыдно за страну, которая ведет себя чуть лучше, чем Узбекистан. Мало кому было бы приятно вместо наслаждения от ташкентской прогулки постоянно дергаться и вздрагивать, зная, что просто-напросто ты – славянин.

Это было последнее путешествие, которое я планировал и совершил один – и последнее, которое я сделал без оглядки на то, каково ЛГБТ-законодательство в этой стране. Пока ты один – всегда можно замять тему, отшутиться и соврать (как мне приходилось это делать в Узбекистане с парой-тройкой особо настырных, которые «сочувствовали» мне: дескать, «эти-то» у вас чего творят). Но, увы, треть мира теперь нам закрыта. А рисковать жизнью ни за что как-та шота не хоцца.

Уже в Узбекистане, сидя в своей одиночной каморке в Самарканде, я писал Киму: с марта 2014 переезжаю к тебе. В конце концов, я же так мечтал – год хотя бы пожить в Петербурге.

Зимние дни угасали медлительно. Но разгорелись пламенем к началу весны 2014: вся страна была подсажена на истерию, и я, в частности, не мог успокоить родителей, которые попались на оруэлловские экраны. То, что не должно было меня никак интересовать, – Украина, Распилиада, Крым, – все это вошло как ежедневный кошмар в жизнь каждого из нас. Это перестало быть просто фоном для обсуждения. Люди в своем невежестве сорвались с цепи, и в провинцию стало просто страшно ездить.

В ночь на 1 марта 2014 я приземлялся со своими скромными пожитками в Петербурге. Ким встретил меня на Сенной – которая с того момента пройдет красной нитью по всей моей не просто петербургской, но и жизни вообще.

Лечу туда, где нет мусоропроводов,

где львы на страже день и ночь стоят,

где реки оторопью, а не льдами скованы

и где неотличим от Петербурга Ленинград.

Оставалось недели две до нашего отлета в Одессу – с моими родителями творилось что-то невообразимое – объяснить им что бы то ни было не представлялось возможным. Захлебываясь и ничего не слыша, мама требовала отменить поездку на том основании, что «русских убивают на каждом углу». На меня это не действовало – она обрушилась на Кима.

Тот мрачно притащился на кухню к завтраку:

–Мы отменяем полет?

–Нет.

–Если что-то произойдет – особенно как предупреждает меня твоя мама – ты будешь отвечать за все.

–Хорошо.

Я позвонил Андрюшке Мирошниченко: точно все спокойно? – тот разразился веселым смехом: “Приезжайте уже! Только Б-га ради не поддавайтесь массовой истерии.” Светка Пичужкина была более удачливой: она была на Майдане через пару дней после событий и написала в блоге: “Майдан безопаснее, чем ваш собственный туалет.”

Мы бродили по Майдану и Крещатику – и я никогда не забуду слова Кима, которые он мне прошептал:

–Как хорошо, что мы не отменили. Это так отрезвляет… и так прочищает мозги…

–Но до этого еще так долго у нас. Пока толпа станет народом.

–Конечно. Пока не выжрут все ресурсы и запасы.

И Ким стал регулярно смотреть записи киселевских программ, чтобы хоть сколько-то иметь представление о том, что именно скармливают нашим родителям: ведь не имея об этом представления, вообще можно было сойти с ума, пытаясь понять, о чем они говорят. Потому что чтобы обсуждать, что втюхивают с экрана, надо знать, что втюхивают с экрана. Иной реальности там не существует.

К апрелю 2014 истерия после крымнаша достигла такого апогея, что мы сидели и каждый вечер просто ждали, что с цепей спустят собак системы – и начнется еще одна Хрустальная ночь. Здравомыслие и произнесение правды стало экстремизмом. Что-то подобное, однако, не началось в прямом смысле слова; оно началось, признаемся, более тонко и хитро. Система взялась уничтожать по одиночке.

Одну за другой начали закрывать научные организации; началось давление на факультеты, где, в частности, работали и мои друзья; каждый день приходили одна за другой новости о том, что в регионах убили очередного ЛГБТ; были разогнаны почти все независимые СМИ; одиночных активистов начали судить то за неуплату налогов, то за откос от армии, то за хищение средств (один из непосредственных личных друзей был вынужден сбежать в Штаты после того, как выставил в Коврове свою независимую кандидатуру, а после получил судебный иск по «хищению» средств в фирме). К концу 2016 акции устрашения дадут о себе знать: кто может, уже смоется – и из моих знакомых от греха подальше во Вьетнам свалят даже такие неконфликтные и по идее нужные системе Кутыревы, занимающиеся повышением грамотности и продвижением русского языка.

Поправить было уже ничего невозможно. Я был слишком далеко – телевизор с Киселевым слишком близко. Однако уже после того, как отшумел скандал с самолетом над Донецком, все вопросы Крыма и Украины для меня отошли на второй план: на нас с Кимом навалился личный финансовый кризис, связанный с ошибочкой, в результате чего я очень и очень много потерял. К этому финансовому кризису прибавился и начавшийся шмандец в родной экономике – и ото всех потрясений мы оправились только к марту 2015.

Но родители очень и очень медленно утихомиривались, хотя сколько раз я им говорил, что ничего не понимаю в происходящем и не знаю ничего о том, что творится в говноящике, потому как мне важнее было остаться на плаву по деньгам. Это не отрезвляло их. Про какой-то то ли бальцевский, то ли дебальцевский котел они знали больше, чем про евро по восемьдесят в собственном кармане. А меня давно уже волновало именно это. Меня волновало, как мы переживем зиму 2014-2015.

Сразу после переезда в Питер я устроился в одну говноконторку ИТИД (институт епта телевидения и дизайна) — шарага, которая в итоге мне не заплатит денех за мои труды тяжкия – но зато в моем послужном списке есть теперь преподавание журналистики и петербургский вуз(ишко).

Украина станет первой в череде постоянных поездок – а уже в начале июня 2014 меня выкурили на 10 дней в Нижний Новгород. Через несколько дней ко мне приехал Ким: «к мужу в командировку». После – постоянные визиты в Финочку, Прибалтику. Неделя медовых дней в Барселоне. Нудистский гей-пляж в Ситжесе, Венгрия.

А я со своими личными студентами перебираюсь постепенно в Скайп, становясь все больше и больше интернет-жуком: уроков оффлайн все меньше и меньше. А к концу года и вообще они сходят практически на нет.

В конце августа 2014 мы снова на три дня в Хельсинки. И принимаем решение, что – делаем ремонт в нашей уютненькой хатке на Грибоедова и открываем наше событийное пространство.

Все началось с ресторанного дня в августе 2014, когда в рамках городского фестиваля Ким устроил однодневное кафе около нашего Сенного мостика, поставил меня продавцом – и это событие адреналинчиком усилило желание пространство организовать.

Уже приезжают первые каучсерферы, которых потом станет много (я начну поднимать ценз и требования), а 1 октября 2014 мы открываем наш салон – «Дельвин», он же – «Теплица Дельвина». У нас начинается «сепаратистская линия» – очень и очень многие события были посвящены культурам регионов: Галисия, независимость Финляндии, Литва, баски, Крым, Каталония, Косово, Приднестровье…

Но Киму обязательно надо иногда грустить. Надо сделать так, чтобы тоска, им разливаемая, была сильнее, чем разрушающиеся улицы Выборга. Куда мы и отправились отмечать его «день-рождение» в начале ноября 2014. По мне так это было самое лучшее празднование из тех, что я помню.

Парк Мон-репо, где я не решился его не то что поцеловать, а приобнять-то на том камне напротив мортуария, тогда, тихим и пустынным утром 1 июня 2009. Но то был цветущий июнь. А в ноябре 2014 мы разложили наш десертик с термосом на покрытом мхом камне – серые волны катились из-под серых облаков на серые камни, серые стволы и черный песок. И, поверьте, не было ничего лучше, чем горячий чай и пламенный тост в этот момент.

Кризис финансовый лишь только к концу года пообещал нам свет в конце тоннеля, однако, решив, что это вполне может быть и встречный поезд, мы экономно уехали в Петрозаводск.
Как какая-то сказка – среди пустого и унылого предновогоднего города мы находим пустынную свежеоткрывшуюся кафешку, которая работала аж до 22.30. Такое впечатление, что, вернись мы туда спустя неделю, ничего бы и не нашли: и типа портал потустороннести открылся только для нас и только в магический предновогодний вечер.

Огромная Онега по краю Петрозаводска – за два часа до Нового года мы рисуем на снегу какие-то кренделя – вот и вся индустрия петрозаводских развлечений для новогодних туристов. Но и в праздновании Нового года на пустой центральной площади среди трех алкашей и двадцати узбеков было некоторое такое шарманбля, что я даже и силюсь это описать с хоть какой-то долей грусти, а получается – лишь с приятной улыбкой…

Лёва: В Петербург и обратно. Часть 1 — 2013

Ох ты ж муха блядская — отматываю назад свой онлайн-календарь, чтобы не забыть, с чего начать врать и завираться, и вижу, что как-то долго отматывается: со времен текстов “От Секты до Сайгона” прошло не три, а четыре года. Откоптились мои полные тридцать шесть: двенадцать на тридцать шесть есть четыреста тридцать два. Да и хоть бы еще столько же — все равно кончится прахом. Попрошусь в колумбарий на миланском Монументале. Ну пазязя. Во-о-он в ту дырочку под потолочком. Ага, к лампе поближе, чтобы теплее было…

Оглядываясь на четыре улетевших в какую-то неведомую звизду года, который раз ловлю себя на мысли: и снова города, и снова Городской Лев — это Городской Лев. Без мегаполисов он не может. Главным городом всех событий — станет Петербург.

У меня из общения не осталось никого — кроме родителей. Все друзья детства, университета и предыдущих проектов слиняли как-то подозрительно синхронно — и я один-одинешенек в начале 2013, вернувшись в стылую Москву после улыбчивого солнечного Вьетнама, бродил по городу, проклиная себя. Точнее: свою тупость — какого пса вернулся, идиёт?

–Эх, Леша, Леша, — все еще звучал голос Леши Маркова, — был бы ты не один, остался бы во Вьетнаме и на сезон, и на два.

–Это неправда! — возмущался я, понимая, что он прав.

–Правда, правда, — улыбался мой друг.

Мог ли я предугадать тогда, что у меня впереди был самый бурный (пока что — самый бурный, не дай Бог никому и дай Бог каждому, если я могу передать так всю суть противоречивости) в развитии событий год.

…В московское метро спускаться было не айс. А уж мечтать о том, чтобы прислониться, как во вьетнамском автобусе, вон к той барышне с маникюром и айфоном, — который она купила вчера в кредит, так как позавчера стала москвичкой после своего Калозадрищенска, — или вон к тому гражданину с запашком алкаша и шакальим оскалом… Ну это не знаю надо быть каким извращенцем и мазохистом.

Меня начало трясти и жахать. Расколбас был такой силы, что я не замечал проносящихся дней. Но среди всей этой лихорадки в моих мозгах мы все же начали с Кутыревыми мой проект — “От вскрика до образа”, — который каждую пятницу в виде статьи появлялся на их сайте — и по сути я перерабатывал обе неудавшиеся диссертации. Именно этот проект по сути займет меня до самого конца лета 2013 — и я буду жить от одной статьи до другой. Потому что Наталья и Юрий поставили строгое редакторское условие: среда вечер — статья прислана, четверг утро — корректура и замечания, четверг день — правки и утверждение последнего варианта, ночь на пятницу — публикация.

Приехал в гости Дэн Патин. Я с дрожью ждал его приезда, ведь он только-только признался, что вовсе не по девочкам томится и прикалывается, а — о Господи, какой ужас и распущенность! какое падение нравов и греховность! какое преступление против человечества — размножаться-то он как будет? Да и приехал он не один, а с каким-то невнятным мальчиком. Я им отдал спальню, а сам неделю жил в кабинете.

Я смотрел на них — и меня колбасило еще больше: они — пара? такое возможно? мальчик с мальчиком? правильно это или неправильно? Я не понимал — возмущен я или завидую, что рядом со мной никого нет. Ни девочки, ни мальчика. Никого. Просто никого. Только стылая и опостылая Москва, которая, правда, феврально уже начала пробуждаться к весне…

Когда в начале марта 2013 Дэн с тем мальчиком таки расстался, у нас завязалась переписка. Но завязалась она о другом: мы начали прикалываться и писать друг другу всякие лингвистические приколы из серии “яд врагу кладу в рагу”. За этими приколами я не заметил двух вещей: коллекция стала приобретать размеры огромные — и собираться в книжицу. Она и название получит — “Стих не стих”. Но самое главное — мой дружочек невзначай бросил: “А приезжай-ка уже снова в Петербург? Что-то ты давно не был! Заведеньице одно покажу…”

Я не приехал — я прилетел. Единственный раз — чтобы понять, как неудобно.

Но я прилетел с дьявольским планом:

–Дэн, ты можешь мне помочь?

–Что именно?

–Пожалуйста, пригласи Кима в “Миракл” на Миллионной. Ну типа чаю попить. А я буду там.

Шел мягкий, нежный питерский апрель 2013. И я с замиранием сердца ждал, когда Ким появится в кафе.

–Леша, Ким сбежал! — Дэн внесся в кафе, переполошив всех.

Я выскочил — в чем был. Ким прижался в подворотне — такой узнаваемый почерк — сбежать и забиться в какую-нибудь щель или дальний угол.

–Пойдем поговорим же!

Но ничего тогда не вышло — я только спустя шесть месяцев узнаю, почему.

И в “заведеньице” мы с Патиным отправились одни. Это было 14 апреля 2013. Я переступил порог страшного места — меня тянули в самое логово греховодного разврата. Я шагнул к падению и началу конца — меня колотили мысли: “пидором не рождаются; пидором становятся; вот так именно — с “интереса”; сейчас меня растлят, сейчас на меня навалятся гурьбой злые пидоры; они ведь только того и ждут!..”

Я сидел на втором этаже и посасывал кофе всю ночь, глядя, как Дэн зажигает на танцполе. Он обнимался с какими-то парнями, и под утро я, весь в растрепанных чувствах и шоках, выкатился след за ним на Невский.

–Мы сейчас с тобой смотримся, как старший, который снял себе под утро маленького, — резюмировал Дэн.

–Это отвратительно! — было начал я слабо возмущаться.

–Да ладно тебе!..

Я вернулся в Москву — и часто, особенно по ночам, вспоминал, что же со мной произошло на Думской (на Ломоносова на самом деле). Я всего лишь пил кофе же. И смотрел…

Но была пора собираться в Абхазию с Устиновым на 10 дней — и я забыл обо всем, так как Кутыревы требовали статьи наперед, чтобы не беспокоиться на майские. Эти статьи вполне могли оказаться посмертными: 3 мая 2013 можно смело считать моим вторым Днем рождения (если не третьим, после 23 августа 2007 и документа на фамилию).

Я чуть не сорвался в обрыв, пока пытался нащупать брод через абхазскую речушку. Но в итоге случилось что-то еще более непредвиденное: когда с матюками Антошка-архитектор вытащил меня из потока, в котором я удержался лишь потому, что Мирек когда-то показал — а я интуитивно запомнил — поворот со скруткой, на берег вбежал Устинов. Я не успел огрести по полной и от него, потому что он тут же закричал: “Там чувака из воды вытащили. Еле живой. Говорит, двое других, что с ним были, погибли.”

Поход был прерван, и Устинов отправил меня и Антошку-архитектора вести этого выжившего обратно — вверх к перевалу Анчхо — там ночевать в домике пастухов. Парень был в неадеквате — он показывал свои шрамы на руках и гордился тем, что это — зарубки за выигранные бои без правил.

Мы добрались до домика буквально за десять минут до темноты. Темнота в горах падает моментально — и я отвел Антошку за домик — чтобы набрать воды.

–Антон, я не знаю, что от него в аффекте можно ожидать. Но с утра мы идем одни (если он по законам боев без правил нас к утру не прирежет) — а его оставляем здесь ждать вертолет.

Мы спустились с Антошкой к Рице, подняли на уши всю республику (непризнанную, но все же) — и только когда увидели первый вертолет на горизонте, измотанные и без сил спустились с попутками к Гагре, где и заночевали.

Уже поужинав и расслабившись, почти раздевшись в снятой нами комнатушке, мы сидели на кроватях друг напротив друга, — я никогда не забуду свой первый в жизни прямой вопрос. Я смотрел Антошке в глаза в южных майских сумерках:

–Я бы с тобой пообнимался.

–А как же…

–Жена? Так она в Сочах же кукует. Нет?

–Все же нет.

И он отвернулся спать. Нерешительно отказал. Но — отказал. Ну и пусть. Важнее было не бояться сформулировать и спросить.

Наутро спустилась вниз и оставшаяся часть группы. Устинов присоединился к спасателям — ворвался в свою стихию приключений — а мы вернулись в Сочи.

После меня занесло в Беслан и в ту самую школу, которая была превращена в мемориал. Именно тогда я впервые услышал от местного — мы не верим ни в каких террористов. Это потом будут появляться статьи и интервью, за которые у авторов будет немало проблем. А я сел на самолет и прилетел обратно в Москву.

В этом же году я познакомился с Марком Чернышевым, который станет разработчиком моего авторского фирменного стиля для книг. Он же и стал иллюстратором-фотографом для многих из статей “От вскрика”.

Меня шарахало из стороны в сторону — и под исход белых ночей я помчался снова в Петербург. Искать вчерашний день. Или завтрашний? В этот раз меня никто не тащил в заведение — но зато на горизонте появился Костичка. Умный няка-няка с губками-бантиками, сам — постоянный посетитель того самого Бойстера, как его называют сокращенно. “А фто? Ну я гей — только пока фто об этом никто не внает, офобенно на моей кафедре или мои родители.”

Переписка с Патиным приближалась к апогею. В течение всего июля 2013. И, сидя в одиночестве своей преображенской норы, под грозу и грохот ея, — я отправил Дэну письмо. Точнее строчку: “Дэн, я больше не могу. Меня разрывает уже многие месяцы этих переписок с тобой.” — “Что случилось?” — “Дэн, мне нужно было столько времени, чтобы понять, кто я.” — “И?” (Понимаю, что Дэн догадался, что за ответ прилетит от меня). — “Дэн, я тоже гей. Я столько лет скрывался от самого себя…”

Где-то сверкнула молния, шарахнул гром, и поток освежающего ливня хлынул на мой балкон, затапливая даже пол кабинета (нет, именно пол кабинета, а не полкабинета).

Это и был самый громовержный момент года — сказать простую истину о себе и своей самоидентификации. То, что давилось все эти прошедшие тридцать с лишком лет моей жизни. Признаться миру, что 2 плюс 2 это 4, — это тебе не с парашютом прыгнуть.

Я сначала признался только ближайшим друзьям. И — вот удивление — никто не отреагировал негативно, но самое главное было впереди. Мама. Мы уехали на дачу в начале августа 2013. И:

–Знаешь, — была ее первая фраза, — у меня даже руки не похолодели. Когда ты в школе в Димку влюбился — я уже догадывалась, что будет все именно так.

Моя мама — плюс-мильен всем мамам. Дай б-г или кто там — чтобы у всех так проходили каминауты. И в ночь на 1 сентября 2013 — уже у меня в Москве — с тем же Костичкой, приехавшим в гости, мы официально открывали “новый сезон” — в “Центральной станции”. Это и был вечер моего официального, публичного выхода.

Но все не клеилось с проектами или личной жизнью. Москва — город разобщенный. И встретиться с кем-то — последняя возможность из последних. За мной после какой-то встречи заезжает Ичетовкин — и мы едем в Преображенское.

–Да что с тобой? — спрашивает он.

–Олег, мне плохо… — и я сдыхал, глядя на ноябрьскую хмарь.

–Так. Вижу уже, — он начал набирать номер на телефоне, — я сейчас своей скажу, чтобы не ждала. Я ночую у тебя. Потому как ты в таком состоянии, что оставлять тебя вообще нельзя.

Уже дома я, сползая в истерике по косяку, говорил — какое говорил: почти взвизгивал и кричал — Олегу:

–Я не знаю, что происходит, но мне кажется, что как будто бы мой человек — что его уже просто нет на Земле по какой-то причине. И что мы не сможем встретиться…

–Леша, — скажет мне через несколько дней мама, — ты старше: будь чуть помудрее. Напиши Киму сам. Первый. Встретьтесь.

Еще плюс сто-мильенов маме.

Я примчался в начале декабря 2013 в Петербург. На воробьевском в-кафе я ждал его прихода. Но он не появился. Плетусь на обратный поезд — и в каком-то слабослышащем и слабовидящем что бы то ни было вокруг состоянии — я пишу ему. Искренне не ожидая получить ответ.

Наутро из хмельного состояния (без единой капли алкоголя накануне) меня вытащило письмо. Его результатом стал выбор “нейтральной территории”, чтобы “провести переговоры”. И вот — 17 декабря 2013. Вышний Волочёк. Саммит. Нейтральная территория. Ибо Москва — моя, Петербург — его.

Как коровы на льду — мы перлись по забытому Б-гом уголочку — по Вышнему по Волочёчку. Вышний Волочёк — Венеции, твою мать, клочок!

–Боже, Ким, город-то разваливается. Смотри, какие руины. Полезли внутрь — посмотрим.

Короткий северный день уже клонился к закату.

В одной из ниш на этих развалинах я его поцеловал в губы — то самое, что не решился сделать в апреле 2013 на Миллионной. И то самое, чего не хватило тогда, в апреле 2013, чтобы убедить.

–Мы будем Новый год праздновать с родителями. Приезжай?

То ли от холода, то ли от нервозности — тем самым утром 30 декабря 2013 — я ждал его “Сапсан” на пустой платформе. Я стукал ногами по перрону. Зубы в такт отвечали: дыц — дыц — дыц.

–Ну вот я.

Бешеный тринадцатый заканчивался семейно и уютно — но меня все так же не прекращало колотить, когда уже за полночь в нашей комнате погас свет — и я впервые — впервые за всю свою, наверное, жизнь, засыпал, наконец, не один…

А в последний день года в доме у родителей — как это всегда традиция десятков лет — зажглась новогодняя елка…