Комментированная история текстов. Каталонская боль Манеля

(Если вы тоже знаете каталонский и видите неточности моего комментария, пишите. Я не могу сказать, что каталонский знаю так же хорошо, как испанский и французский.)

Когда в 2008 «Manel» («Манель») в составе Арнау Вальве, Марти Маймо, Роже Падилла и Гильем Гисбер (Arnau Vallvé, Martí Maymó, Roger Padilla, Guillem Gisbert) выпустили свой первый альбом «Els millors professors europeus» («Лучшие европейские профессора»), они и не подозревали, что станут культурным катализатором. Да, конечно, были трубадуры старшего поколения вроде Пау Риба (Pau Riba) и Жауме Сиза (Jaume Sisa), но именно после «Манеля» Барселону захватил инди-рок на каталонском.

И вот уже через несколько лет барселонская сцена зазвучала независимым и совсем не похожим ни на что голосом. Появились «Эльс Катаррес» («Els Catarres») и «Друзья искусств» («Els Amics de les Arts»). И, казалось бы, за что ребята должны были давить тапку в пол? Революция? Свобода? Независимость? Мадрид – ничто, Барселона – все?

Ничего подобного. Каталонский инди-рок (при том, что рок – всегда жанр политически активный и взрывной) избрал «позицию достоинства», как будто все так и было всегда: те же песни о любви, о страдании, несколько строчек о том, что да, мы здесь в Европе – и снова: любовь, ночи, Барселона, друзья, музыка, танцы, любовь. А собственно, так и было всегда: с момента, когда в -237 уже начали официально писать ее летопись, прошло почти 2.5 тысячи лет.

Итак, сегодня поем в оригинале на каталонском «Ai, Dolors» (Dolors – женское имя Долорес, значение: «боль»), слушаем, как звучит язык, поддерживаем Барселону, по которой так приятно гулять, особенно вечером, когда жара спадает. Барселону любви и страсти. Барселону независимости и самоопределенности.

Ai, Dolors, porta’m al ball (ах, Долорес, отвези меня на бал),
avui que ve tothom, avui és quan hi hem d’anar (сегодня ведь увидеть всех, сегодня ведь, когда мы должны ехать).
Ai, Dolors, vindré cap al tard (ах, Долорес, я приеду с опозданием)
amb un cop de cotxe i t’esperaré a baix (с разворотом автомобиля и буду ждать тебя внизу).

I, Dolors, avui entre els caps no hi haurà mirades de complicitat (и, Долорес, сегодня меж голов не будет взглядов соучастничества)
ni, Dolors, cap dit despistat que fregui una esquena per casualitat (ни, Долорес, нелепостей, которые протирают спину случайно).

Avui, Dolors, jo picaré un ritme amb les mans (ах, Долорес, я выберу ритм /своими/ пальцами)
mentre tu treus els tiquets de l’enèsim combinat (пока ты берешь билеты в энный раз).
Avui, Dolors, proposa un tema al cantant (сегодня, Долорес, предлагай тему певцу),
un que es rigui de tu i de mi i d’aquesta història que s’ha anat acabant (тому, который смеется над тобой и надо мной и над этой историей, которая уже идет к концу).

Va, Dolors, que avui serem dos nens grans (ну, Долорес, ведь сегодня мы будем двумя маленькими детьми),
res de tonteries, res de ser especials (много глупостей, ничего особенного).
Un, dos, tres, un, dos, tres, txa-txa-txà (раз-два-три, раз-два-три, ча-ча-ча),
taló-punta, taló–punta i torna a començar (пятка-носок, пятка-носок и возвращайся начинать /снова/).

I, Dolors, ningú esperarà cap escena dolça davant cap portal (и, Долорес, никто не будет ждать сцен сладких под порталом),
ni, Dolors, cap gran veritat serà revelada quan es faci clar (ни, Долорес, великая правда не будет открыта, когда сделается свет /рассветет/).
Avui, Dolors, mourem el cos al compàs (сегодня, Долорес, будем двигать тело под компас)
d’un tambor accelerat, d’una gran línia de baix (барабана ускоряющегося, большой линии баса).

Avui, Dolors, proposa un tema al cantant (сегодня, Долорес, предлагай тему певцу),
un que es rigui de tu i de mi i d’aquesta història que ja no és important (который смеется над тобой и надо мной и над этой историей, которая уже неважна).

Un que ens defineixi en tres acords (который нас определил в трех аккордах),
un que ens expliqui a la posteritat (который нам объяснил будущее),
un que conscientment sigui un punt i final (который сознательно следует за точкой и финалом),
Dolors, un que sembli impossible que pugui acabar (Долорес/Боль, игра слов, которая кажется невозможной, чтобы смогла кончиться).

 

1 Octobris 2017. — Petropolis (Rusthenia)

Невозвратная любовь Оризонта

Огромная благодарность Анастасии Гарабажиу за бесценную помощь с уточнением и комментированием региональных особенностей молдавского варианта румынского, который вы услышите здесь.

В нашей семье под Новый год отец традиционно настраивал “запись с телевизора”: на большой бобиный магнитофон мы “катали” “Песню года”. “Песня-90”, пожалуй, — одно из самых ярких впечатлений детства. Уже тогда все чувствовали, что все скоро будет не так, как прежде. А “Амор, Амор” (и особенно, конечно, белокурый солист, с которого я и стал, — да, да, именно влюбившись в него, а не в плакатного Талькова, как думали и говорили мне многие, — копировать длинные волосы, которые иногда отращиваю по настроению) осталась до сих пор одной из любимейших моих песен. Я ее напевал, копируя слова, которые не до конца понимал. И теперь, словно в поисках детства, приехал учить румынский в Кишинев, чтобы разобрать и подстрочно спеть вместе с вами, наконец, незамысловатый текстик о прошедшей и невозвратной, но такой приятной к воспоминанию любви.

Однако при всей отвлеченности содержания, — любовь, шашни-машни, лето, гудбай, — символичность оказалась велика: не просто парнишка прощался с девочкой, а как будто мы все прощались с большой эпохой, которая “пусть проходит, буду скучать, было классно, ее не вернешь, но и не надо”. (Молдавия еще 23 июня 1990 приняла Декларацию о государственном суверенитете.) На “Песне-90” пелось и танцевалось, а на окраинах уже стрелялось и бузилось. 9-13 января 1991 уже грянули прибалтийские события. К 17 марта 1991 стали появляться призывы с разных уровней бойкотировать референдум о сохранении СССР. Машина летела в пропасть — как та самая любовь, которую не вернуть. “Трекуд амор, дорур амор финмеркатор” — именно так я слышал и напевал тогда.

История же “Оризонта” типична для Советского Союза. Олег Мильштейн основал его в Кишиневе в 1975, а уже в 1984 его выжили из Молдавии — в полном составе участники уехали в Ставрополь. Из Кишинева сразу начали поступать угрозы с требованием “прекратить петь на молдавском”. Когда угрозы действия не возымели, то в Москву еще и накатали кляузу “о неблагонадежности”. Но поскольку кляуза та попала в московские руки больших любителей “Оризонта”, то из Кремля отвесили хорошего телефонного тумака — и коллектив стал собирать многотысячные стадионы в крупнейших городах. А в Кишиневе заткнулись. К концу 1980-х Олег Мильштейн почувствовал смену предпочтений слушателей, и музыка зазвучала совсем по-другому. “Амор, Амор” стала своеобразным последним аккордом многонациональных и интернациональных традиций огромной страны, когда в Москве на молдавском (румынском) пел ансамбль, базированный в Ставрополе. “Оризонт” прекратил свое существование в 1994.

Итак, поем по-румынски с подстрочником. Напоминаю, что то, что называют “молдавским”, — это впечатление и мнение самих молдаван, говорящих на румынском, но которые по определенным причинам считают, что отличия в произношении, а также наличие большого числа лексем русского и украинского происхождения являются бесспорным доказательством отдельности языка. С лингвистической точки зрения это по сути региональная разновидность, “молдавский вариант румынского”, так как грамматических отличий нет. (“Сяпала Калуша по напушке и увазила бутявку” Петрушевской написано на русском, ибо наполняется грамматическая система русского, а не какого бы то ни было иного языка, и непонятность лексем не превращает это предложение в какой-то иной язык.)

Doar cu tine (только с тобой), cu tine (с тобой), cu tine (с тобой), da, cu tine (да, с тобой)
Azi şi mâine (сегодня и завтра), şi mâine (и завтра), şi mâine orişicând (и завтра когда бы то ни было)
Mult mi-i bine (очень мне хорошо), mi-i bine (мне хорошо), mi-i bine (мне хорошо), da, mi-i bine (да, мне хорошо).
Doar pe tine (только про тебя), pe tine (про тебя), pe tine eu te când (про тебя я пою).

Amor, Amor (любовь, любовь)! Trecut Amor (прошедшая любовь)!
Dorul (томление), Amor-Amor-Amor-Amor-Amor-Amor (о любовь), fermercător (приятное, очаровательное).

Iată trece-o vară (вот проходит лето), o vară (лето), o vară (лето), da, o vară (да, лето),
Dar nu-mi pasă (но мне неважно), să treacă (пусть проходит), să treacă (пусть проходит); a trecut (прошло).
Tu mi-eşti dragă (ты мне дорога), mai dragă (более дорога), mai dragă (более дорога), da, mai dragă (да, более дорога).
Timpul n-o să mă facă (время так мне не сделает), mă facă (мне не сделает) să te uit (чтобы тебя забыть).

26 Julii 2017. — Quisinavia (Moldavia)

Повседневность Риккардо Фольи

Разочарование — одна из излюбленных тем Риккардо Фольи, и врывается он на международную арену в 1982 с пронзительной песней “Повседневные истории” (“Storie di tutti i giorni”). Причем именно в восьмидесятые он и перешел к философским и очень обобщающим текстам. В которых без труда прочитывается и наше разочарование в той любви, которую мы так ждали, а она оказалась не картинкой из детства и не принц, — и вот мы покидаем возлюбленных; и отчаяние оттого, что мы не в состоянии преодолеть инертность общества, что у нас или у наших детей нет таких результатов, как мы бы того хотели; и опускающиеся руки, когда ты ничего не можешь против системы, которая жрет тебя и ломает твои кости; и болезненное откровение, что нашего творчества на самом деле никто не ждет.

И очень символично, что на фестивале в Сан-Ремо, где в 1982 и прогремела эта песня впервые, разочарование победило счастье: Ромино и Аль-Бано со своей “Феличитой” были вторыми.

Споем эту песню с пословным подстрочником и комментарием.

Storie di tutti i giorni (истории всех дней, т.е. повседневные)

Storie di tutti i giorni (истории всех дней, т.е. повседневные)
vecchi discorsi sempre da fare (старые разговоры всегда делать, т.е. разговоры, которые нужно постоянно вести)
storie ferme sulle panchine (истории, застывшие на скамейках)
in attesa di un lieto fine (в ожидании веселого конца)
storie di noi brava gente (истории о нас, хороших людях)
che fa fatica s’innamora con niente (которые делают тяжелый труд, влюбляются с ничем, т.е. моментально)
vita di sempre ma in mente grandi idee (жизнь всегдашняя, т.е. обычная, но в уме великие идеи).
Un giorno in più che se ne va (один день еще, который уходит прочь)
un orologio fermo da un’eternità (часы, остановившиеся на вечности)
per tutti quelli così come noi (для всех таких, как мы, которые)
da sempre in corsa sempre a metà (дают всегда бег, и всегда посередине, т.е. бегут, но не прибегают)
un giorno in più che passa ormai (один день еще, который уходит, увы)
con questo amore che non è grande come vorrei (с этой любовью, которая не есть такая большая, как я бы хотел).

Storie come amici perduti (истории, как друзья потерянные)
che cambiano strada se li saluti (что меняют дорогу, если ты их поприветствуешь)
storie che non fanno rumore (истории, которые не делают шума)
come una stanza chiusa a chiave (как комната, закрытая на ключ)
storie che non hanno futuro (истории, которые не имеют будущего)
come un piccolo punto su un grande muro (как маленькая точка на большой стене)
dove scriverci un rigo a una donna che non c’è più (где написать строчку женщине, которой уже здесь нет).
Un giorno in più che se ne va (день еще, который уходит прочь)
un uomo stanco che nessuno ascolterà (человек усталый, которого никто не выслушает)
per tutti quelli così come noi (для всех таких, как мы, которые)
senza trionfi né grossi guai (без больших триумфов, но и без больших трагедий)
un giorno in più che passa ormai (один день еще, который проходит, увы)
con questo amore che non è bello come vorrei (с этой любовью, которая не такая прекрасная, как я бы хотел).

Storie come anelli di fumo (истории, как кольца дыма)
in un posto lontano senza nessuno (в месте далеком без никого, т.е. пустынном)
solo una notte che non finisce mai (только одна ночь, что не кончается никогда).
Un giorno in più che se ne va (один день еще, который уходит прочь)
dimenticato tra i rumori di città (забытый среди шума города)
per tutti quelli così come noi (для все таких, как мы, у которых)
niente è cambiato niente cambierà (ничто не изменилось, ничто не изменится)
un giorno in più che passa ormai (день еще, который проходит, увы)
con questo amore che non è forte come vorrei (с этой любовью, которая не такая сильная, как я бы того хотел).

14 Juni 2017. — Petropolis (Rusthenia)

Победа Тухманова

 
Официальный (чуть ли уже не “официозный”) гимн Дня Победы — это, разумеется, песня Тухманова и Мартынова “День Победы”.
Давайте сегодня обратимся к оригиналам ее исполнения, а главное — к истории, которая характерна для всей нашей репрессивной машины: сначала гнобить и расстреливать мандельштамов — а потом поднимать их на стяги и тыкать с гордостью во время олимпиад всему миру с вшивым повизгиванием “нашабогатейшаякультура”.
 
(Предугадывая комментарий, дескать, Советский Союз — это “другое, не то, что мы”, отвечаю: “Нет, не другое, а продолжение славных совковых и царскоохраночных традиций: после 1991 не было принесено никаких извинений, не звучало никаких раскаиваний за ошибки, не было предпринято попыток отмежеваться от прошлого, не было никакого осуждения и обещания больше подобного не повторять.”)
 
Тухманов написал песню буквально за несколько дней до конкурса к “Голубому огоньку” 9 мая 1975. Но песня не получила не то что никаких призов — против нее ополчился Родион Щедрин (что странно: он был оппозиционен всегда, и в 1968 отказался подписать письмо в поддержку вторжения в Чехословакию). Ставилось в упрек, что композитор Тухманов “не имел права”, будучи автором шлягеров вроде “Последней электрички” и не получив официальных регалий, кроме премии Комсомола, писать военные песни. (Вона как: контора решает, что ты имеешь право создавать, а что — нет.)
 
Тухманову начали выносить мозги: слишком молодой, не лезь, у тебя тут пунктирный ритм, синкопы, вообще какой-то фокстрот с танго наполовину; и вообще пошел вон.
 
Леонид Сметанников исполнил песню на “Голубом огоньке” — но до исполнения Львом Лещенко на концерте к “Дню милиции” в ноябре 1975 песня так больше нигде и не звучала. Заслуга Лещенко, разумеется, немалая — но и не будь “высочайшего повеления” зятя Брежнева, по просьбе которого песню в концерт и включили, судьба произведения была бы весьма туманной.
 
И уже только после “Песни-75” тявкающая шобла Союза композиторов была вынуждена отступиться. Песню пела вся страна.
 
День Победы, как он был от нас далек,
Как в костре потухшем таял уголек.
Были версты, обгорелые, в пыли, –
Этот день мы приближали как могли.
 
Этот День Победы
Порохом пропах,
Это праздник
С сединою на висках.
Это радость
Со слезами на глазах.
 
Дни и ночи у мартеновских печей
Не смыкала наша Родина очей.
Дни и ночи битву трудную вели –
Этот день мы приближали как могли.
 
Здравствуй, мама, возвратились мы не все…
Босиком бы пробежаться по росе!
Пол-Европы прошагали, полземли, –
Этот день мы приближали как могли.

Самое первое исполнение — Леонид Сметанников.


Первое общесоюзное — Лев Лещенко на “Дне милиции — 1975” и “Песне-75”.

 
9 Maji 2017. — Moscua (Rusthenia)

Москва от либеральных финнов Ультра Бра

Финны очень гордятся своей хард-рок линией, и не без причины: десятки клубов хельсинскского района Каллио — не говоря о тех, кто гремит на весь мир. Тем не менее “Ultra Bra”, пожалуй, самый удачный проект арт-рока, какой только был в Финляндии. Иногда их называют запоздалой “ABBA”, но, помимо удивительной слитности мужских и женских голосов, известны они и своими либеральными политическими взглядами, зачастую даже — что редко для севера Европы — взглядами левыми.

В 1994 будущие основатели решили поучаствовать в конкурсе политической песни, которую организовал Финский союз демократической молодежи — и побеждают с песней «Ampukaa komissaarit, nuo hullut koirat» (“Расстреляйте комиссаров, этих бешеных псов”).

После этого Олли Виртаперко и Керкко Коскинен остаются вместе, чтобы продолжить карьеру, собирают группу, приглашают девушек — и группа очень быстро взлетает на пик популярности как за свои мелодии и голоса, так и за тематику: права и достоинство человека, города мира и их истории, известные борцы за свободу и сама свобода станут их коньком.

Но это не значит, что они не писали ничего лирического: “Sinä lähdit pois” (“Ты ушел”) и “Kahdeksanvuotiaana” (“В возрасте восьми лет”) затрагивают вечную тему любви и взросления.

А в середине девяностых они вот такой увидели Москву — и ничего не поделаешь. Мало что изменилось с той поры: когда-то открытый всему миру город — теперь закомплексованный в собственном лабиринте и запутавшийся в исторических ошибках. Один из восхитительнейших монологов-переживаний, какие когда-либо писали к Москве: “Люди, ну что же вы так себя не уважаете при такой истории и потенциале?”

Кстати, лирическая линия к родному Хельсинки, идущая на этом альбоме сразу следом, не столь сильна в музыкальном драматизме и напряжении.

 

Olen saanut postikortin Moskovasta (я получил открытку из Москвы)
korkeat punaiset muurit (высокие красные стены), lilliputti-ihmisten jono (лилипутных людей очередь)
kiemurtelee kohti mausoleumia (вьется к мавзолею).

Haluaako joku tietää jotain Moskovasta (хочет ли кто-то узнать что-то о Москве, “из Москвы”)
siellä ihmiset on köyhiä ja heitä huijataan (там люди бедны и их обманывают)
monesta pahasta valitsevat kurjat kansalaiset (из множества плохого выбирают несчастные граждане)
se joka on oikein viisas tai kiero (тот каждый есть очень пронырливый или кривой, т.е. “если ты пронырливый или кривой”)
pääsee kerran toiseen maahan (вырывается разок и в другую страну)

onko metro luotettava Tukholmassa (есть ли метро надежное в Стокгольме)
onko Pariisissa tallella vahva terästorni (есть ли в Париже в сохранности прочной стальная башня)
onko Berliinissä makkaraa ilman läskiä (есть ли в Берлине колбаса без жира)
onko Helsinki tunnin edellä vai jäljessä (есть ли Хельсинки часом впереди или сзадии)?

Vieläkö joku muistaa ylpeää kaupunkia (еще ли кто-то вспоминает гордый город)
joka syli avoinna seisoi kaikkien kansojen tulla (который объятиями раскрытыми стоял “всех  наций приходить”, т.е. “навстречу всем нациям”)
tilaa kaviaaria ja valita palvelusta (закаывай икру и жалуйся на обслуживание)
kun lähdet ravintolasta muista kuitenkin pelätä (когда выходишь из ресторана, помни, кого бояться)
valehtele nimesi matkalla Moskovaan (подделай твое имя на пути в Москву).

 

 

3 Maji 2017. — Viasmia (Rusthenia)

Те годы Ирены Сантор

В России в свое время была известна песня “Остался от тебя портрет работы Пабло Пикассо”. Слова некоего азербайджанского срочника-солдата (так, во всяком случае, почему-то утверждают многие ресурсы), но вот музыка и исходный текст относятся к 1968-1969 и уносят в Польшу. Музыка — Владислава Шпильмана (именно про Шпильмана — фильм Романа Полански “Пианист”).

Сегодня вспомним божественный голос Ирены Сантор и споем по-польски с пословным подстрочником. Есть несколько версий исполнения — поэтому порядок слов может иногда отличаться. И немного подумаем о том, что время — таки невозобновляемый ресурс.

Irena Santor — “Tych lat nie odda nikt”

Tych lat nie odda nikt (тех лет не отдаст никто)
Tych lat nie odda nikt (тех лет не отдаст никто)
Gdy swoją drogą ja chodziłam (когда своей дорогой я ходила)
Swoją drogą ty (своей дорогой ты)
Gdy słowa tłumił żal (когда слова давила тоска)
Gdy oczy ściemniał gniew (когда глаза затемнял гнев)
Gdy drażnił muzyki dźwięk (когда раздражал музыки звук)
I nocnych ptaków śpiew (и ночных птиц песни)

Tych lat straconych lat (тех лет, утраченных лет)
nie odda nam już nikt (не отдаст нам уже никто)
Nikt nam nie odda pięknych (никто нам не отдаст прекрасных)
Nocy ani dni (ночей и дней)
Tych zmierzchów pełnych barw (тех закатов, полных красок)
I tych wiosennych burz (и тех весенних бурь)
Gdy wiatr zgina drzewa (когда ветер гнет деревья)
Gdy wiruje złoty kurz (когда кружится золотая пыль)
Najcichszych kilku chwil (тишайших некоторых минут)
Nim ptaki zbudził świt (до того, как птиц разбудил рассвет)
I gwiazd które spadły w dół (и звезд, которые упали вниз)
Nie odda nam już nikt (не отдаст нам уже никто)

Tych lat nie odda nikt (тех лет не отдаст никто)
Tych lat nie odda nikt (тех лет не отдаст никто)
Nie powracajmy już do tamtych nocy ani dni (не вернемся уже до тех ночей и дней)
Wyrzućmy z serca żal (выкинем из сердца тоску)
Uciszmy nagły gniew (утихомирим внезапный гнев)
Witajmy muzyki dźwięk (поприветствуем музыки звук)
I nocnych ptaków śpiew (и ночных птиц песни)
Tych lat idących lat (тех лет, идущих лет)
Już nam nie weźmie nikt (уже у нас не возьмет никто)
Nikt nie zabierze pięknych nocy ani dni (никто не заберет прекрасных ночей и дней)
Tych zmierzchów pełnych barw (тех закатов, полных красок)
I tych wiosennych burz (и тех весенних бурь)
Gdy wiatr zgina drzewa (когда ветер сгибает деревья)
Gdy wiruje złoty kurz (когда кружится золотая пыль)

Najcichszych kilku chwil (тишайших нескольких минут)
Nim ptaki zbudzi świt (перед тем, как птиц разбудит рассвет)
I gwiazd które lecą w dół (и звезд, которые летят вниз)
Nie weźmie nam już nikt (не заберет у нас уже никто).

 

25 Aprilis 2017. — Dertinscium (Rusthenia)

Кухня Петериса Драгунса

Pēteris Draguns is my today’s Latvian poetry reading recommendation. After Petronius this is probably the first time I come across a text to openly speak about man-and-boy proximity, this subject being tabooed in most advanced cultures nowadays.

I provide the authorized translation by Alexander Zapol for Russian readers.

Vai atceries laikus (do you remember the times/days),
kad mana slimā māte (when my sick mother) vēl bija ņipra (was still cheerful).

Viņa virtuvē vārīja pelmeņus (she cooked dumplings in the kitchen) un sauca mūs (and called us),
kad bija gatavi (when they were ready).

Mēs gājām vistālākajā istabā (we went into the most distant room),
tu man stāstīji (you were lecturing me) par balkonu priekšrocībām (on the advantage of balconies).
Es līdu gultā (I was lying in the bed) un meklēju tavus matus (and was touching your hair).

Tu smaidīji un rādīji vietu (you smiled and showed me the place), kur izgaist robeža (where disappears the border)
starp vīrieti un zēnu (between a man and a boy) — tā bija mute (it was the mouth).

Starp mums izzuda robežas (between us disappered all the borders), un tagad nezinu (and now I do not know),
kas esmu (who I am).

Mana māte kaut kur vāra pelmeņus (my mother is cooking dumplings somewhere)
un sauc mani (and calls me), kad ir gatavi (when they are ready).

пер. Александра Заполя:

Помнишь ли времена,
когда моя больная мать была еще бодрой.

Она варила на кухне пельмени и звала нас,
когда они были готовы.

Мы шли в самую дальнюю комнату,
ты мне рассказывал про преимущества балконов.

Я забирался в постель, искал твои волосы.

Ты улыбался и показывал место,
где теряется граница между мальчиком и мужчиной.

Меж нами стерлись границы, и теперь я не знаю,
кто я.

Где-то моя мать варит пельмени
и зовет меня, когда они готовы.

8 May 2016. — Saint Petersburg (Russia)

Сырная булочка Карлиса Вердиньша

Не могу пройти мимо Карлиса Вердиньша (Kārlis Vērdiņš), имя которого, несмотря на его молодой возраст, уже достаточно известно латышскому читателю.

Карлис Вердиньш разрабатывает жанр стиха в прозе, но он же одновременно и достаточно крупный ученый в языковедческой области, поэтому его тексты характеризуются некоторой двойственностью: сильным, почти до дрожи отработанным образом, но и этот же образ — весь выверенный с линейкой, холодно и по-научному расчетливо.

Ниже — страстный монолог молодого человека, едущего к своему любимому. Он везет ему сырную булочку, которая становится не банальным даже символом любви, а космосом, который трепетно нужно сохранить вне зависимости от происходящих событий.

Es tev vedu mazu siermaizīti (я тебе вез маленькую сырную булочку). Bija jau divi naktī (было уже два ночи), visi kļuvuši miegaini (все становились сонные), veikali ciet (магазины закрыты), bet bārā “I love you” es dabūju mazu siermaizīti (но в баре “I love you” я добыл маленькую сырную булочку).

Braucu ar taksi un vedu tev siermaizīti (я ехал на такси и вез тебе сырную булочку), jo tu gulēji bēdīgs (ибо ты спал печальный), varbūt pat slims (может быть, даже больной), un mājās nebija nekā garšīga (и в доме не было ничего вкусного). Briesmīgi dārga (страшно дорогую), kaut kur ap latu (где-то за лат), bet tas nekas (но это ничего).

Braucu ar savu mazo ailavjū (я ехал со своей маленькой ай-лав-ю), saspiestu (раздавленной), gandrīz jau atdzisušu (почти уже остывшей). Bet sanāca tā (но сошлось так), ka neaizbraucu uz mājām (что не доехал до дома). Nokļuvu tur (попал туда), kur visi līksmi un asprātīgi (где все веселые и остроумные), un ļoti izsalkuši (и очень оголодавшие). Iedzēru, uzdziedāju (я выпивал, я ел), bet maizīti pataupīju (но булочку сберег).

Laikam tikai trešajā dienā (во время только третьего дня) beidzot varēju tevi pacienāt (наконец смог тебя угостить), tu biji tik nikns (ты был такой злой), ka apēdi maizīti (что съел булочку), lāgā to neapskatījis (совсем на нее не смотря). Būtu es drosmīgāks (будь я более смелый), būtu teicis (я бы сказал): tu taču zini (ты ведь знаешь), ka es tevi mīlu (как я тебя люблю), tu taču zini (ты ведь знаешь), ka apbrīnoju (как я восторгаюсь). Neliec man (не заставляй меня), lai atkal to saku (чтобы снова я это повторял).

24 March 2016. — Saint Petersburg (Russia)

Желтый вымпел Пентти Холаппа

Сегодня почитаем Пентти Холаппа (Pentti Holappa) в финско-русском подстрочнике. Финская поэзия в его текстах уже являет собой общеевропейскую идиому.

Пентти Холаппа — поэт-самоучка, который родился в семье с достаточно скромными доходами, но это не помешало ему не просто опубликовать около 15 сборников стихов, большое количество новелл, но и стать министром культуры Финляндии в свое время. Помимо всего, он до сих пор активно работает как переводчик и популяризатор зарубежной поэзии в Финляндии и финской поэзии за рубежом.

Kattojen yllä riuhtoo keltainen viiri (над крышами рвется желтый вымпел)
— ruton, siis olemisen merkki (чумы, а значит, бытия признак),
tienviitta metroaukolle (вешка по направлению ко входу метро).
Asioita on ja ne ovat vertauskuvia (есть вещи, и они символы)
sen lisäksi (кроме того), että ovat itsensä (что они суть сами собой). Kevät saapuu (весна приходит)
ja tarkoittaa (и это значит), että kevät katoaa (что весна уходит),
sininen taivas (и синее небо /значит/), että sen takana on pimeää (что за ним темнота),
jumalan nimi (бога имя /значит/), että jumala kielletään (что бог запрещен).
Arvoituksesta laukeaa toinen arvoitus (из загадки появляется другая загадка)
tulkitsijalle (толкователю), ei sulkeudu vaan laukeaa (не закрывается, а появляется).
Keltainen viiri riuhtoo sille (развевается желтый вымпел там),
joka näkee ja peittää silmänsä (каждый видит и закрывает свои глаза).

20 March 2016. — Saint Petersburg (Russia)

Воспоминания о гетто Мирона Бялошевского

Сегодня мы почитаем с подстрочником Мирона Бялошевского (1922 — 1983), чья одна из основных тем — евреи. Родился в Варшаве, где всю жизнь был почти безвылазно.

Собственно, видел то, что и описывает в текстах про гетто. Он считается одним из самых ярких, но несправедливо в тени Збигнева Херберта, Виславы Шимборской, Ярослава Ивашкевича и Чеслава Милоша. Посмотрите на его отточенные фразы и лексику, лезвием режущие образы и безапелляционные выводы, которые он не навязывает, но которые читатель делает сам. Само стихотворение — фрагмент из “Философии Воломина”. Воломин — местечко под Варшавой, где было организовано еврейское гетто.


Obecność niepewna (неуверенное присутствие)

W nocy lepiej widać kości (в ночи лучше видно кости).
Uliczka jak chuda kość (улочка, как худая кость).
(Inne jak kość z jej kości (другие — как кость из ее кости).)
Ona ma nawet tę stronę od śniegu (у нее есть даже снежная сторона)
odpolerowaną, szarą i wydziobaną w pory (отполированная, серая и выдолбленная в поры).

To nad nią babka ukazuje się (это над ней бабка показывается)
w swym porze – w okienku (в своей пóре — в окошке)
siwa – nie jak wrona od kości (седая — не как от кости вóрона),
ale jak drewniana od zegara kukułka (а как деревянная от часов кукушка),
bo kukułka wyskakuje na kościstym patyku (ибо кукушка выскакивает на костлявой палке),

a babka ma wdziobane usta po uśmiechu (а у бабки выдолбленные губы после улыбки)
i wystu, wykukuje niemo (и высту-, выкукивает немо)
swój czas pozasłoneczny (свое время позасолнечное)
wyłączenie z rytmu (исключение из ритма)
chudą kostkę niezgody (худую косточку невзгоды).

20 March 2016. — Saint Petersburg (Russia)